– Вам нельзя здесь, вы сумасшедшая? Дора хотела представить его до войны, в отложной белой рубашке, на немецкой улице с немецкой подругой. Они идут из университета? Дора не видела германских городов и университетов, картинка расплывалась.
В ресторане «Лира» на улице Дзирнаву Дора стала бар – дамой. Она изобрела коктейль «энгель кюсс», поцелуй ангела. В «Лире» играл настоящий итальянский оркестр. (Позже шестеро пожилых музыкантов были первыми рижскими невыпущенцами. Промучившись полтора года, они вернулись в Неаполь). Доре подчинялся буфет и семь девушек для танцев, она следила, чтобы гёрлс не напивались. Некоторые были замужем и мужья встречали их ночью.
В «Лиру» пришел Курт Валлнер. Каждый вечер он кивал бар-даме, как завсегдатай. Выпивал два «ангельских поцелуя» и равнодушно танцевал с кем-нибудь из див, это ему не шло. Однажды они остались наедине.
– Оставь меня, Курт. Обещай. Мое имя Двойра, мои могилы на кладбище в Шмерли. Позови он к себе, она пошла бы? Но они ни о чем не говорили, пока Курт не пришел в «Лиру» днем. Дора не узнала его в гражданском, потом поняла, лет ему не больше двадцати трех.
– Гестапо будет искать тебя как еврейку, я видел донос.
– Из – за меня ты гибнешь. Как у вас это называют?
– Тайное сожительство с еврейкой, да офицер полиции: оскорбление расы.
– Но мы же не…
– Ты будешь это доказывать? Допрашивали полковника Хорста.
– Бедная простая душа. Он не догадывался.
– Рискнем, я арестую некую Бенуа за спекуляцию водкой, сигаретами, фельдиперсовые чулки с черного рынка. Это реальный срок в Саласпилсе и выйдешь после войны, кто бы ни победил, мы или ваши.
– Бикерниекский лес… недалеко. (Место массовых еврейских расстрелов. Там создан строгий и мощный мемориал. Надпись по камню» Ах, Земля, не сокрой мою кровь, и мой крик сохрани от тишины Вечности»).
– Губы дрожат, Курт. Ты боишься.
– Да. Тюрьмы, и все может быть.
– Я будто уже видела тебя в немецком городе, с девушкой, откуда?
– Ты видела Гамбург. Я там родился. Там Эльба и много каналов. Рыбный рынок на берегу.
– Но я никогда не была в Германии… Уходи, кельнер увидит. Все отрицай, забудь.
– Двойра, после войны поедем в Гамбург.
– Пожалуй, безопасней Антверпен.
– Да, в Антверпен.
О Саласпилсе Дора редко упоминала. Заметила однажды: там болота и летом не высыхали, вода торфяная коричневая. На ней брюкву варили и свеклу. Красную свеклу, желтую брюкву. Кто донес, пыталась понять Дора в первые лагерные ночи. Она видела голодных и мучимых страхом опустившихся женщин и понимала, что ее собственное сознание вскоре затмят голод и безразличие, думать надо сейчас. Всё будто сходилось на Верке Рыхловой. Как рыдала Вера и царапала щеки сломанными ногтями на песке Чудского озера, когда намерились бежать в СССР, и поносила и кляла меня. Потом встретились в Риге, у Веры дрожало лицо. Давно это заржавело? Знал ли доносчика Курт и почему не назвал его тем утром в кафе. Он берег меня, от моей конечно же бессильной ненависти.
В лагере она запомнила тётку Илгу. Только они в бараке знали настоящий немецкий. Это, конечно, помогало выжить. Илга рыночная воровка, попалась на немецком фельдфебеле. Добродушно пьяном. Внимательна к Доре, подобострастна. Вечером позвала в сарайчик за кухней. Дора вздрогнула отвращением – лесбиянка. Быть не может, старая латышская баба. В сарае вытащила из необъятного подола огарок свечи, запалила:
– Посчитала, сегодня Йом Кипур. Судный день. Помолимся. Чтоб Б-г вписал нас в книгу живых.
– Откуда у тебя…
– В домработницах у евреев жила.
– С барчуком спала.
– Молодая была. Откуда знаешь?
– Так… Дура, свет сквозь щели видно. Дора взяла слабый огонек меж пальцев.
Она пробыла там четыре месяца.
К старости у Доры случалась суетность, мелкота движений, она этого не замечала. Но и в те годы она была томна, пышно – соблазнительна и знала это. Раз в два месяца Дора жестоко напивалась и видно было ее неприбранное одиночество. Падал камнем в русский язык окопный жаргон:» мойн» как гутен морген, автомат – шмайссер. И «он летал на штука‘c“» – на пикирующем бомбардировщике. В такой вечер я узнал, как она вырвалась из концлагеря.
…Брела в голодном знойном мареве, не зная к чему. Навстречу охранник:
– Иди за мной!
Пришли в сарай, там зеки мешки цемента ворочают. Кинули мне на плечи мешок и все во мне надломилось, весила я килограммов сорок.
– Неси к вахте! Шагнула, шагнула еще и упала на пороге. Стою на четвереньках, как собака. Охранник меня ручищей по заду, а там ничего, только кости.
– Как фамилия, лагерный номер?
