– Я снова была Двойрой, взяли гримершей на киностудию. Что осталось во мне от концлагеря и публичного дома? – Когда на площади Узварас вешали наци, утром смешала двойной «поцелуй ангела». Достала шляпку с пером, надела выходные фельдиперсовые чулки на красных подвязках. Толпа была огромная. Ждала, кто-нибудь закричит, проклянет. Молча смотрели и тихо ушли. Заперлась в коммунальной комнатушке и, ужаснувшись двум прожитым «у них» годам, и виденной виселицей, напилась в одиночку. (В 1945 году в Риге проходил суд над военными преступниками. Два высших офицера были публично казнены на Узварас – площади Победы).
– Помнишь ли лагерь немецких военнопленных? Я была там года через два после войны. Случай помог, снимали на студии о войне. Нужен был открытый генеральский автомобиль, настоящий. В грандиозном трофейном «хорьхе» ездил комендант лагеря. Он сам пригнал сверкающий лимузин под деревья киностудии, и я залюбовалась: сиденья светло-малиновой тисненой кожи, хром, медь блистает. Говорили о чем-то и чувствую мой бюст его впечатлил. Проехали бесшумно и плавно в «хорьхе», я рискнула, спросила товарища подполковника о Курте.
– Мне искать лагерника не по чину, даже для вас, Двойрочка. Но есть там общественники – новые маркситсты, агитируют своих за социалистическую Германию. Приходите, вас впустят.
В небольшой комнате пахло солдатчиной, трое пленных читали газету.
– Вы комитет «Новая Германия»? Не встречали Курта Валлнера?
– Фамилия не редкая. В каком он звании? – Обер-лейтенант, из Гамбурга.
Посовещались между собой. – Его могли произвести в капитаны.
Ждала с долгой надеждой в сердце. Вошел в штопаном мундире, коренастый. Твердый взгляд.
– Капитан барон Курт фон Валлнер. Не он. Я сквозь внезапные слезы:
– Как поживаете, барон, давно из Гамбурга?
– Уже восемь лет, с польской кампании… Из Гамбурга, не он.
– Нет ли вашего однофамильца?
– Не встречал, и благодарю вас, мадам.
– За что же?
– Вы ищете одного из нас.
Обморок и идиотизм войны: казармы, окопы, ненависть, «Лили Марлен» и даже не больно. Фанриха жаль, за что его так.
Года через два после смерти Сталина в Риге, казалось, стало легче дышать и говорить. Уплыли морем пленные немцы. Уезжали польские и датские евреи, спасшиеся в СССР.
– Мне бы вырваться в Бельгию будто в гости, остаться на Западе, искать Курта – вспоминала Дора те годы. Беги, Дво, беги! В активе два письма – приглашения от бывшей квартирной хозяйки, выдаваемой за сестру.
С такими тайнами я пошла в МГБ. Приняли сразу по звонку из проходной. Единственная контора, где обслуживали без очереди. Сидели двое в штатском: за столом напротив меня, и у окна.
– Вы обращались в бельгийское посольство?
– Решила с вами посоветоваться, а потом написать в Москву. – Штатские бегло переглянулись.
– Покажите пожалуйста ваш бельгийский паспорт. (Как это не к добру).
– Я не взяла… оставила дома. Прижала к груди сумку, они поняли, молчали будто дружелюбно. Сидевший за столом безотрывно глядел на сумку. С нажимом заговорил:
– Доставайте, Двойра Исааковна, доставайте.
Я отдала темно-синий паспорт. Больше часа сидела в пустом коридоре.
– Двойра Исааковна, – сказал штатский, бельгийский паспорт мы пока задержали. Есть же ваш паспорт СССР, осени сорок четвертого года. Вы тогда как из пены морской явились, упали с Луны? Живите спокойно и достойно в нашей стране. Живите тихо.
Пафосный лейтенант. Ночами я думала о собственной глупости. Но после лагеря и борделя власть для меня была там, где охрана, туда и пошла.
И ты не спала с Куртом? Качает лысеющей с макушки головой. Напевает в задумчивости: «Венн дие золдатен юбер дие штадт маршиерен, ёффен дие медхен дие фентсер унд тюрен. Лос, лос, лос! Когда солдаты маршируют через город, отворяют девушки окна и двери. Давай, шагай, шагай!» Старая солдатская песня.
Германский Красный Крест ответил: «Курт Валлнер, год рожд. 1918, Гамбург. Юрист, адвокат. Обер-лейтенант. После войны жил в Антверпене (Бельгия). Похоронен в 1983 году, Гамбург – Санкт – Паули.» Сейчас и бедной Доры нет.
Латвийский хутор. Утро. На крыльцо выходит мужик. Шарик! Шарик! – Тишина. Шарикас! Гавс, гавс!
Латышский анекдот.
На шестую зиму жизни Арниса снег не выпал. Земля закаменела на морозе и где осенью проезжали телеги, сегодня глубокий след. Мальчику дорогу не перейти. Взрослые говорили, Рождество без снега не доброе. Снег выпал в рождественскую ночь, повалил крупно и сыро. Зимой в безветрие и мороз над хуторами подымался печной сосновый запах, дым отплывал в белые поля. Плыви, дым, до самого города Талси, и там люди тебя увидят. В город, где дома стоят рядами, не как хутора на пригорках в чистом поле, мальчик Арни не верил. До города полтора часа ходьбы.
