— Голосуйте против победителя смертью, против Гинденбурга!
Бинерт тут же перешел на другую сторону улицы, опасаясь, как бы грубиян Гаммер не прицепился к нему.
В этом году, особенно в последнее время, Бинерт чувствовал себя неважно. Он прихварывал. После забастовки он надеялся, что на него наконец-то обратят внимание, но ошибся. Восстановленных на работе горняков оберштейгер Кегель на второй день по окончании стачки послал расчищать штреки. Несколько месяцев Бинерт зарабатывал очень мало, а когда снова вернулся к прежней работе, то попал в такой забой, где сам черт сломал бы себе зубы.
Беготня Ольги по начальству не дала никаких результатов. Бинерт, не выдержав нагрузки, обратился в профсоюзную больницу.
— Так, еще один кандидат, — сказал ему врач. — Не в президенты, разумеется, а в полуинвалиды! Пишите заявление, для производства вы только обуза. Вам надо удалить зубы, а потом на отдых.
И вот зубы, вернее, те огрызки, что от них остались, удалили. Тяжело дыша, Бинерт медленно брел по Гетштедтской улице. Разобраться в этой предвыборной путанице ему тоже было не под силу. Гинденбург, Дюстерберг, Гитлер, — кого из них выбирать?
За фельдмаршала он уже голосовал не раз, это правильный старик, настоящий полководец, бастион в сражении.
Но Дюстерберг тоже неплох, как-никак вождь «Стального шлема»… А он, Бинерт, никогда не был против «стальношлемовцев», старых фронтовиков. Ведь это ветераны кайзеровской армии, к которой некогда принадлежал он сам.
Да, а потом еще фюрер… Ольга об этом и говорить больше не хотела. Правда, он заметил, что она колеблется между мнениями зятя и фарштейгера. Хотя сама была членом Женского союза.
Вот и разберись тут. Бинерт остановился.
А это что такое? Ах да, сосед готовится к выборам. Что же он прикрепляет к стене?
Последние несколько метров до дверей своего дома Бинерт шел чуть ли не спиной вперед, чтобы не видеть Брозовского и большой портрет Тельмана.
Отто, заметив это, усмехнулся. «Как был дураком, так и остался», — подумал он и покачал головой.
— Рабочие голосуют за Тельмана, правда, отец? — громко крикнул Вальтер.
Ольга встретила мужа причитаниями.
— Что случилось? Неужели тебе дали бюллетень?
— Да. Глупая история. — Бинерт еле ворочал языком, во рту все распухло.
Она приготовила отвар из ромашки для полосканья и компрессов.
— Только бы ты не слег, этого нам как раз не хватало. Счета ведь не оплачены, а тут еще радиоприемник навязала себе на шею.
Он опустился на ящик с углем.
— Нет, иди сюда, ложись. — Ольга взбила подушки на диване.
Бинерт удивленно посмотрел на жену. Что это с ней стало?
— Ложись, ложись, тебе надо беречься. — Ольга испугалась, увидев, как он ослабел.
— Я лучше лягу в постель. — Бинерт пошатнулся.
Ольга побледнела и схватилась за грудь. Впервые за последние десять лет их тридцатилетней супружеской жизни она испытывала сейчас к мужу вместо привычного пренебрежения какое-то иное чувство. Она вошла в спальню и присела на край кровати. Ольга вдруг осознала собственную низость. Это мучительное чувство длилось несколько мгновений, она попыталась подавить его, но безуспешно. Как я с ним обращалась! Какие только гадости не говорила ему! Что заставляло меня это делать? Тщеславие, тряпки, зависть к живущим лучше нас? Услышав слова мужа, она очнулась.
— Ну, радиоприемник мне тоже хотелось приобрести, так что это не только твоя покупка. Интересно ведь послушать речи, концерты.
Ольга обрадовалась, что он заговорил. Она сделала компресс из отвара ромашки и положила ему на щеки. Постепенно к ней возвращалось внутреннее равновесие.
— Ничего, как-нибудь обойдемся, — сказала она.
— Я тоже так думаю.
— Все-таки раньше нам жилось спокойней.
— Когда раньше?
Она промолчала. В самом деле, когда это было? Когда они поженились и родились дети и у них не было кроваток? Она отогнала мрачные мысли и вспомнила шахтерские праздники и то, как за ней ухаживали штейгеры.
— Сегодня в двенадцать выступает фюрер, речь обещали передавать по радио, — сказала она, чтобы сменить тему. — Если по радио не будут, то прочтем в газете.
— За кого же нам голосовать?
— Курт сказал: только за Адольфа Гитлера!
— А фарштейгер?
— Тоже. Но сам он за Дюстерберга.
— А как быть с Гинденбургом?
— Курт сказал, что он ставленник плутократов.
— Я хочу знать, что ты думаешь.
— Я смотрю, как выгоднее. Курт говорит, что нацисты придут к власти. Так или иначе. Значит, и для нас лучше, если мы будем за них. — В ее голосе зазвучали знакомые резкие нотки, как всегда, когда она разговаривала с мужем.
Бинерт отвернулся к стене.
— Я вконец запутался. Люди с ума посходили. Тот, — он показал пальцем через плечо, намекая на Брозовского, — голосует за транспортного рабочего.
— Какое нам до него дело? А Гинденбург для нас больше не годится. Он стар.
— Мы тоже не молоды.
— Только не разговаривай так с Куртом. И особенно на шахте, слышишь? Если мальчик узнает… — Она приложила палец к губам и вышла из спальни.
