Эльфрида почувствовала, что эта большая сильная женщина нуждается в утешении. Гедвига только с виду суровая, а на самом деле мягкосердечная, и ей нужна опора. Юле не понимал этого, и она скрывала свои чувства за напускной грубостью.
— Несмотря на Цонкеля, мы школу организуем, — сказала Эльфрида. — Все усядемся за парты. И ты вместе с нами, Гедвига, ведь ты еще молодая.
— Лопнет ваша затея. Ведь этим сыт не будешь.
— Брозовский придумает какой-нибудь выход, — уверенно ответила Эльфрида.
— Брозовский тоже не волшебник.
При виде отчаяния, охватившего Гедвигу, у Пауля сжалось сердце. Он не выдержал и ушел, оставив женщин вдвоем.
Фракция КПГ потребовала, чтобы на заседании городского совета были обсуждены вопросы о школе и о признании комитета безработных. Председательствующий — владелец пекарни на окраине города, — депутат блока буржуазных партий, включил эти вопросы в повестку дня.
— Чтобы вы не говорили, что мы препятствуем вашим интересам, — сказал он Брозовскому.
Все места для публики заняли безработные. Было зачитано заявление Ширмера, который сидел в первом ряду, пропустив в этот день свою смену.
Оба заявления были отклонены, за них голосовали только коммунисты. Социал-демократ Шунке воздержался.
В зале поднялась суматоха, кто-то вырвал из рук бургомистра папку с бумагами. По указанию Фейгеля председательствующий вызвал двух дежурных полицейских и прервал заседание.
Меллендорф хотел арестовать Юле Гаммера, но председатель заявил протест, сказав, что Гаммер вел себя вполне корректно.
— Но ведь он председатель этого самого комитета. — Меллендорфа распирало от важности.
Юле расхохотался:
— Вот вам уже один, который признал комитет, господин председатель. Как видите, мундир иногда делает человека сообразительнее.
На следующий день он вместе с двадцатью шестью учениками сидел в «Гетштедтском дворе» и слушал вступительную лекцию Петерса.
После первого урока Генрих Вендт пошел домой.
— Всякий учителишка будет еще мне разъяснять, что понимал Энгельс под этим… ну, как его?.. В общем, я поворачиваю оглобли, дружище, — сказал он Гаммеру. — Нам помогут только ручные гранаты.
Кризис гигантскими шагами шел по Германии. Наступила зима, за ней весна, а люди по-прежнему оставались без работы. Минули лето и осень, и начался новый год. Для гербштедтцев так же мало что изменилось, как и для жителей Брауншвейга, Лейпцига и Франкфурта. Разве что этой весной в деревне не нуждались больше в наемной рабочей силе. Городских батрачек отослали домой, — на их место пришли потерявшие работу крестьянские дети. Ну, а скот, зерно, — кто их теперь купит, если прошлогодний урожай лежал непроданным. Всем приходилось экономить; в помещичьей усадьбе расквартировали полсотни долговязых парней из «Добровольной трудовой повинности». Инспектор командовал ими, как на казарменном плацу.
Генрих Вендт так отощал, что стал похож на скелет. На партийных собраниях он выдвигал нелепые требования, кричал, горячился, а в день выплаты пособия пропивал его. Жена Вендта смотрела на Брозовского запавшими глазами. «Помоги! Как ты еще можешь терпеть это?» — читал он в ее голодном взоре.
Он попытался пристыдить Генриха; тот сначала съежился, словно ребенок, которого отругали, но потом оскалил зубы:
— Это она тебя подговорила, ты хочешь мне указывать, да?.. Все вы гады!
Ночью он выбил стекла в доме Бартеля.
Брозовский с утра до вечера был на ногах, выступая на разных собраниях. В партию пришли сотни новых членов.
Но как помочь людям утолить голод? Чем?.. Проклятье! Минна отдавала все, что могла, иногда и обед мужа, а он только потуже затягивал пояс. И где она только добывала еду?
Дольше все это продолжаться не могло, катастрофа надвигалась, конец был неминуем.
Но он не наступал.
