Четыре миллиона безработных в Германии, пять миллионов, шесть миллионов. Безработица в стране разрослась, как плесень в прогнившем доме. Работающих неполную смену, «скакунов», «сверхкомплектных» уже никто не учитывал, лишенных пособия по безработице — тоже. Язык обогатился доселе неслыханными понятиями. Вошли в обиход «Побез», «Покри», «Блапо» — пособие по безработице, помощь в связи с кризисом, благотворительная помощь, фонд социального обеспечения; вот за счет чего существовала, прозябала одна пятая, затем одна четвертая и, наконец, треть немецкого народа. Размер пособий все сокращался и сокращался, заработная плата еще работавших снижалась и снижалась, уровень жизни населения стремительно падал. Демонстрации, стачки, запреты, локауты, увольнения, компромиссные сделки, снова стачки — ничто не могло сдержать непрерывного падения зарплаты. Чрезвычайные декреты, новые налоги, надуманные вычеты, распродажи, банкротства, биржевой ажиотаж, аферы, разорение в невиданных масштабах; бешеный вихрь, который не могла остановить никакая сила. Лихорадило всю страну: кризис потрясал устои государства, подсекал жизненный нерв народа и то, что господствующий класс именовал своим
Порты в Гамбурге, Бремене, Киле и Висмаре превратились в кладбище кораблей, океанские великаны ржавели, пришвартованные к причалам. Продолжали закрываться фабрики, заводы и шахты, выбрасывая за ворота рабочих и служащих, в опустевших эллингах верфей гулял ветер. В то время как бесчисленное множество людей мерзло в нетопленных домах, возле шахт громоздились пирамиды угля, а горняков, которые добывали его, выставляли за ворота. Сотни тысяч рабочих и их семьи не голодали только благодаря тому, что Советский Союз заказал в Германии промышленное оборудование на миллиардные суммы.
Простой человек растерялся.
Перед ним разверзлась бездна. Радио и пресса с утра до вечера морочили ему голову, ораторы всевозможных партий и союзов сбивали его с толку. Только одна партия, партия Эрнста Тельмана, говорила ему неприкрашенную правду и указывала путь к победе.
Все партии ударили в предвыборные барабаны. Предстояло избрать нового рейхспрезидента. На стенах домов, в витринах, в подворотнях были расклеены плакаты. Нередко поверх одних наклеивали другие. Там, где домовладелец следил за этим, плакаты оставались в неприкосновенности.
«Голосуйте за Дюстерберга!»
«Голосуйте за Гинденбурга!»
«Голосуйте за Адольфа Гитлера!»
На фасаде здания биржи труда, на уровне второго этажа, висел огромный портрет Отто Брауна.
«День выборов — день выплаты», — гласила гигантская надпись над ним.
— Чудеса, — усмехался Юле Гаммер. — Непременно приду. Интересно, сколько монет они отвалят безработному?
Вместе с Генрихом Вендтом они стояли у дверей биржи и раздавали маленькие, написанные от руки листовки: «Ваш кандидат — транспортный рабочий Эрнст Тельман!»
Длинная очередь конвейером ползла по коридору мимо кассовых окошек биржи. Чиновники, ставившие отметки в учетных карточках безработных, действовали как автоматы. Карточка, печать, карточка, печать…
Генрих безуспешно пытался пробиться сквозь толпу к наклеенному на стене плакату. Обступившие его безработные посмеивались.
— Мало каши ел в детстве, Генрих, — добродушно пошутил Гаммер. — «Железный фронт» — великан, а ты карлик… Вот силенок-то и не хватает.
У Юле чесались руки сорвать предвыборный плакат СДПГ, отпечатанный на роскошной золотисто-желтой бумаге. Но он сдержался и сказал:
— Эс-дэ-пэшники ничего лучшего не придумали, как откопать боевой призыв времен Августа Бебеля. Старик перевернулся бы в гробу, если б знал, что его слова напечатают в желтых листках.
— Уж очень часто приходится ему вертеться, — пробурчал Генрих и, ссутулившись, зашагал по улице.
Гаммер раздавал последние листовки.
— Против курортника с гинденбурговскими усами! Против Дюстербродяги! Против Гитлербурга и его коричневой шайки! — приговаривал он всякий раз, вручая листовку. — Голосуйте за нашего Тэдди!
Пауль фон Бенкендорф и фон Гинденбург, фельдмаршал монархии, превратившийся в мифического героя воинских союзов, уже семь лет как восседал в кресле президента республики, посягая на ее жизнь, словно рыцарь-разбойник.
Теперь его избрал своим покровителем так называемый «центр» — двадцать партий, не располагавших ничем, кроме председателей с секретариатом и больших денег.
Эдуард Бинерт об этом никогда не задумывался. Выйдя с перевязанной щекой от зубного врача, он услышал, как Юле Гаммер громко сказал:
