Я защитила сначала кандидатскую, потом докторскую диссертации и осталась работать в институте. Стала завкафедрой. Тоже, можно сказать, неплохой карьерный рост. Во всяком случае, я была самой молодой завкафедрой в истории института. Мне благоволили декан и ректор. Мне нравились студенты и преподавание. Или я себя в этом убедила, не знаю.
– Неужели симпатичного аспиранта не нашлось? – хохотнула Кира.
– За это нынче увольняют. Харассмент называется, – отшутилась я.
– Ну а молодой профессор? Коллега? Конференции? – не сдавалась Кира.
– Работа, лекции, семинары. Все свидания заканчиваются просьбой посмотреть текст кандидатской или докторской, – призналась я.
Это было чистой правдой. Мне делали комплименты, пытались флиртовать, но я уже не верила в искренний интерес. Все действительно сводилось к протекции. Один раз я больно на этом обожглась и после – дула на воду. Его звали Сергей, аспирант, и я почти поверила, что он испытывает ко мне настоящие чувства. Оказалось, что нет. Когда я, как научный руководитель, завернула его кандидатскую на доработку, он стал мне мстить. Написал письмо, жалобу, донос – как угодно это можно называть – на имя ректора, обвинив меня в предвзятости. Писал, что его прекрасная работа ущемила мое женское самолюбие. Благо ректор не сомневался в моей репутации, поэтому письмо выбросил в корзину, а аспиранта выгнал из института. Сергей кричал, что отомстит. Не сейчас, так позже. Мне было его жаль. Но больше жаль себя – я ведь ему поверила, подпустила ближе, чем кого бы то ни было за все годы. Помогала писать кандидатскую, но у него не хватило ума использовать мои замечания. Он оказался бездарным доносчиком, только и всего. Ударило ли это по мне? Конечно. Но и послужило уроком. Больше я никого к себе не подпускала, никому не верила и не пыталась разобраться – был ли интерес искренним или фальшивым?
– Не знаю, как ты держишься, – заметила Кира, – я бы так не смогла. Я все еще верю в любовь. Кстати, хочу тебя познакомить кое с кем.
– Может, не надо пока? – Я не любила знакомиться с новыми приятелями подруги, которых она считала любовью всей своей жизни.
– Но сейчас точно все серьезно! – воскликнула Кира.
– Ты же знаешь, что я с радостью присмотрю за Дашей, – ответила я.
Так сложилось – когда у Киры было «все серьезно» в личном плане, Даша переезжала ко мне. Я была этому только рада. Даша спала в моей бывшей детской, а я перебиралась в родительскую спальню. Правда, в ней я могла уснуть только на таблетках. Даша же прекрасно себя чувствовала – ей нравились комната, рабочий стол, ночник. Когда Кира объявлялась, чтобы забрать дочь, мы обе страдали. Но Даша не могла сказать маме, что у меня ей лучше, а я не могла сказать, что не нужно снова дергать ребенка. Кира каждый раз твердила, что я лучшая крестная мать в мире. Мы с Дашей делали скептические лица, но пытались не расстраивать Киру, которая и так была расстроена – ее новый роман потерпел крах.
Тем не менее моя подруга, в отличие от меня, не сдавалась и все еще верила в светлое личное будущее. Я любила Дашку, мне было с ней хорошо и спокойно. Мы друг другу не мешали. И я тоже страдала, когда Кира ее забирала. Даша слишком быстро росла. Иногда я забывала, в какой класс она перешла. Быстро, невероятно быстро. Еще вчера была малышкой, с которой я играла, сидя на полу. А сегодня уже барышня с многочисленными браслетами на руках, каждый из которых что-то значит. Дерзкая, но все еще невероятно добрая. Нежная, вдруг становящаяся колючим ежиком. Я была не готова к тому, что Даша вдруг станет подростком.
– Надо выкрасить пряди в фиолетовый или красный, – заявила мне как-то Даша. – Ты брюнетка, тебе будет очень хорошо.
– Ага. Только мне в институт вызовут психушку, – ответила я.
– А ты делала пирсинг? – вдруг спросила она.
– Хочешь посмотреть результат? – Я задрала кофту и показала ей здоровенный шрам на пупке. – Это я хотела вдеть маленькое колечко, но прокол сделали плохо, занесли инфекцию, потом пришлось вырезать кусок кожи с живота, шрам так и остался. Так что после пупка до лица я так и не добралась. Хотя собиралась проколоть нос. Но ты же понимаешь. Шрам на пупке и шрам на носу – большая разница. А ты где решила сделать проколы?
– Пока не решила, – ответила с ужасом в голосе Даша. Кажется, я ее напугала.
– Ну, если вдруг соберешься набить тату, начни с переводилок. Хорошо, что сейчас они есть на любой вкус, – продолжала я. – В моей молодости все было сразу и по-настоящему. Вот результат. – Я показала Даше еще один шрам под левой грудью. Даша округлила глаза. – Не знаю, почему экспериментировала именно с этой частью тела, а не с ногами или руками. Здесь была татуировка. Первая буква имени человека, в которого я была когда-то влюблена. Но любовь прошла, а шансов, что имя моего следующего возлюбленного окажется на ту же букву, было мало. Так что пришлось удалять татуировку лазером. Потом еще шлифовать, но шрам все равно остался. Это дико больно.
Даша молчала. Видимо, она подумывала о татуировке тоже, но мой шрам произвел на нее впечатление.
