А в тот вечер мы все-таки доехали до старого дома, которому, если верить хозяину, было уже сто пятьдесят лет. Таксист затормозил, поставив машину на ручной тормоз, но я бы не гарантировала, что машина удержится на таком крутом склоне. В тот момент я отчетливо вспомнила, как сто лет назад сдавала на права и нужно было затормозить на эстакаде, поставив машину на ручной тормоз. Я сдала с третьего раза – меня начинало подташнивать. Наш водитель, кажется, тоже страдал слабым вестибулярным аппаратом. С болью во взгляде он посмотрел на моего мужа и что-то произнес. Муж склонился к телефону, чтобы спросить у переводчицы, что случилось, но переводить пришлось мне. Я прекрасно все поняла без всякого перевода и показала таксисту, чтобы он проехал дальше, где начиналась ровная дорога. Сидеть под наклоном, вверх ногами то еще удовольствие, если вы не готовитесь лететь в космос. Потом мы с таксистом облюбовали общественную урну в закутке переулков и пытались справиться с гравитацией и нашими слабыми вестибулярными аппаратами. Таксист вежливо открывал мне крышку мусорного бака, когда я чувствовала очередной рвотный позыв. Я предложила ему воду – всегда беру дополнительную бутылку на всякий случай. А еще шоколадку и мятные конфеты. Мы с таксистом постояли, попили водички, снова поборолись с гравитацией, заели все конфетами. Потом таксист таскал наверх наши чемоданы. Я сидела на ступеньках перед дверью и пыталась глубоко дышать носом.
Хозяин квартиры спрашивал, почему мы задержались. Жена таксиста интересовалась, когда он, наконец, доедет до ресторана. Переводчица опять просила говорить громче, четче и повторить фразу. Но ей никто не ответил. Муж с таксистом опять застыли на лестнице и фотографировали виды.
Таксист сказал, что такой снег он видел только в детстве. Кажется, муж его понял без переводчика и ответил, что в его детстве снег скрипел под ногами, лежали огромные сугробы, даже в марте. Теперь такого нет. Скользко, противно, нет солнца. Таксист кивнул. Он тоже страдает, когда нет солнца. В последние дни ливень стоит стеной и не прекращается. В его детстве тоже были ливни, но короткие, хоть и сильные. А сейчас муторные, долгие, беспросветные.
Муж сказал, что в мае были теплые ливни, а сейчас или совсем никаких, или ледяные. Таксист сказал, что его отец купался уже в апреле, а ему и в мае холодно заходить в море.
Муж ответил, что его отец купался в реке до ноября и тоже открывал сезон в мае, когда вода совсем ледяная. Теперь там, где купался отец, нельзя погружаться в воду. Запрет. Таксист сказал, что его отец никогда не болел, даже простудой не страдал, был здоровым, поджарым, а умер в шестьдесят семь лет.
Мой муж ответил, что тоже рано потерял отца. Мать смогла его пережить на несколько месяцев и ушла следом. Таксист сказал, что его мама тоже умерла спустя год после отца. Они прожили вместе больше тридцати лет, и мама не знала, как жить одной.
Таксист спросил, зачем мы приехали в Стамбул. Муж ответил, чтобы повидать сына.
В этот момент на лестнице появился наш сын. Он приехал из другого аэропорта, на автобусе. Мы с дочерью выскочили из машины и кинулись к нему. Я плакала, дочь тоже. Он пытался нас обнять. Совсем взрослый, но такой еще ребенок. Лохматый, промокший под дождем и снегом. Похудевший, осунувшийся.
У меня защемило сердце. Муж кинулся к нам, и мы так еще долго стояли, обнявшись. Хозяин квартиры, твердивший, что опаздывает, замолчал. Таксист выключил телефон вместе с переводчиком. А мы никак не могли отлепиться друг от друга.
Когда речь заходит о главных чувствах, переводчик не требуется. И никаких объяснений тоже.
Шиномонтаж
Я туда езжу уже лет десять. Столько же там работает Ваха, раньше шины менял, теперь начальник, и Натали, как он ее называет. Натали, то есть Наташе, сильно за сорок. Начинала официанткой, теперь сидит за кассой, но это только с виду. На самом деле она управляющая. Ее побаиваются все, кроме Вахи. Когда он в чем-то виноват, целует ей руки. Клиенты меняются, а Ваха с Наташей остаются. Как и я. Мне было приятно, когда Ваха меня узнавал и вытаскивал из живой очереди на шиномонтаж. Отправлял машину на мойку, даже если я не просила, потому что там тоже очередь.
– Как резина? Еще сезон продержится? – спрашивала я.
– О, считай, что эта резина – твой новый муж! Такой же свежий!
И мне становилось спокойно. Если Ваха говорил, что еще год точно проезжу, значит, так и будет.
Ваха всегда хохотал, он был легким. Смеялся, рассказывая, как мою машину отмывали от рвоты – сына, тогда еще маленького, регулярно тошнило, и Ваха мог по рвоте рассказать, что запрещенного съел мой ребенок. Сын был в шоке и, кажется, считал меня ведьмой, которая все всегда знает. Ваха заливался смехом, найдя лифчик на заднем сиденье машины. Мой собственный. Вылезла косточка, и я предпочла избавиться от лифчика, чтобы не получить травму легкого. Ваха, зная, что я говорю правду, тем не менее вселял в меня уверенность: я – роковая женщина, способная на страсти.
Я отдавала ему ключи от машины, чтобы он сам загнал ее на рельсы шиномонтажа.
