– Ух ты! И это что ж, всего за три года?
– Представь себе! Ну а потом мы встретились и…
– И решили пожениться?
– Да не то чтобы… хотя можно, наверное, и так сказать. Ну, в общем, встретились и поняли, что не можем друг без друга жить. Ну то есть абсолютно! Расстроились оба, надо сказать, ужасно. Прямо, можно сказать, до слез. Не, ну правда! Сидим оба и ревем. Я переживаю, что вот, мол, жена из меня никакая.
– Из тебя?! – Марина изумленно вскинула брови. – Маш, ты это что, серьезно? На мой взгляд, ты лучшая жена в мире!
– Хм. Сейчас-то может быть. Но я ж рассказываю про тогда. А тогда я, видишь ли, картошки толком сварить не умела, яичницу жарила с грехом пополам. Да, правду сказать, первый муж со мною намаялся. При нем мне, правду сказать, не больно чего и делать-то хотелось. Притом я ж тогда еще и в университете училась, считала себя выше всего этого. Ну да ладно, не об том речь. Одним словом, я ревела, что никогда не смогу стать Илюшке путной женой, а он переживал, что, мол, как бы он меня ни любил, а непременно рано или поздно начнет изменять, он, мол, себя слишком хорошо знает и давно потерял надежду когда-нибудь измениться… Н-да. – Маша помолчала. – Такой вот, понимаешь, у нас был расклад. Ну, думали мы думали, сто раз расставались и снова сходились, пытались кончать с собой – сперва поодиночке, потом даже как-то раз вместе пробовали, да как-то все неудачно, решимости у нас не хватало, что ли.
Маша встала и начала собирать чашки. Ее темные, с лиловатым, как у лошадей, отливом глаза блестели в полутьме влажно, точно спелые сливы. По матово-смуглому (гораздо светлее, чем у Марины) лицу бродили темные тени – от лампы, от фонаря за окном. Маша переставила на заваленный книгами подоконник ставший ненужным чайник, подумав, сдвинула его и распахнула окно. Ночная свежесть с ее тысячью сладостных, ни с чем не сравнимых запахов заполнила комнату. Стало слышно, как в роще за домом, как всегда в это время, запел соловей.
– С полгода это у нас все продолжалось.
– И как же закончилось?
– Да просто дошло до нас наконец, что по сравнению с таким адом всякие там яичницы и измены – полная, в общем-то, фигня. К тому же Илья тогда с Денисом уже познакомился, тот ему мозги малость вправил, потом я залетела… Ну и, в общем, решили рискнуть. Сперва, само собой, договорились ничем друг друга не попрекать никогда…
– И что, неужели выходит?
– Как тебе сказать… Да нет, конечно! – Маша рассмеялась. – Вообще, скажу я тебе, никогда – это самое-самое дурацкое в языке слово.
Маша помедлила, сосредоточенно вглядываясь в заоконную темноту, и проговорила с искренним восхищением:
– Ишь какая луна! – И добавила, словно только что спохватившись: – Марин, слушай, а тащи-ка ты сюда свою Ксюшку, пора уже ее кормить наконец. И знаешь, оставайся сегодня у меня ночевать, ладно? А то чего-то мне кажется, что Илюшка сегодня все равно уже сюда не придет.
– Ага! – Марина радостно кивнула и побежала наверх, за ребенком.
Когда они раздевались, Марина обратила внимание на множество белых полосок, исчерчивающих Машин живот. Кожа на них чуть сморщилась, а сами они в темноте как бы слегка светились.
– Что это? – спросила Марина наивно.
– Боевые шрамы, – пошутила Маша. – Ну растяжки. После беременности. А у тебя что, ни одной разве еще нету?
Вдвоем они внимательно обследовали Маринин живот. Обнаружили-таки на нем три растяжки – одну с правой стороны и две слева.
– Три – это еще ничего, – утешила Маша, заметив, что Марина не на шутку расстроилась. – Поглядела бы ты, что у нашей Ольги на животе творится! – Потом Маша помолчала и добавила, как бы про себя: – А вот у Алены, между прочим, нету ни одной! Нет, что уж тут ни говори, но раз уж везет человеку в жизни… – Она не договорила.
Утро было ясное-ясное, небеса васильково-синие, точно только что выстиранные. Нигде ни тучки, ни облачка.
Володя и Валерьян дружно, в две лопаты, очищали от снега двор. Денис, распахнув настежь свою дверь-окно, расхаживал по крыше, двигаясь свободно, как по земле, и сбрасывал оттуда наземь тяжелые зеленовато-серые, слежавшиеся за зиму грязные глыбы льда. Достигнув земли, глыбы с шумом раскалывались на мелкие и крупные части, которые тут же начинали таять под беспощадным весенним солнышком. Воздух был свежий и сладкий, и Марине, которая, стоя на крыльце, вдыхала его полной грудью, казалось, что она не дышит, а пьет.
Пролетел низко-низко самолет и умчался куда-то в неизвестную даль. Никита проводил его завистливым взглядом своих пронзительно-синих глаз.
– Марина, а ты летала когда-нибудь на самолете?
– Кажется, да, – не слишком уверенно ответила Марина. Вроде бы из Мексики ни на чем другом сюда не доберешься.
– Марина, а расскажи мне, как там, в самолете?
– Не знаю, Никитушка, откуда мне знать?
– А говоришь, летала!
– Да не помню я, Никит, ничего! Я тогда маленькая была совсем, понимаешь? Меньше, чем ты сейчас. Даже меньше Соньки и Ванечки!
– Как твоя Ксюша?
– Ну, может, побольше немножечко.
– Ну сколько тебе тогда было лет?
– Никита, отстань! Говорю тебе: ничего не помню!
