– А также, – продолжила миссис Мердль, – обещала доставить мне удовольствие видеть ее у меня, после чего мы расстались в наилучших отношениях. Затем, – прибавила миссис Мердль, оставляя свое гнездышко и положив что-то в руку Фанни, – мисс Доррит позволит мне пожелать ей всего хорошего и выразить, как умею, мою благодарность.
Сестры встали и очутились перед клеткой с попугаем, который, откусив от сухаря, выплюнул его и, точно издеваясь над ними, пустился в пляс, изгибаясь всем телом, и, держась за жердочку ногами, внезапно перевернулся вниз головой и высунул из золотой клетки свой крепкий клюв и черный язык.
– Прощайте, мисс Доррит, всего хорошего, – сказала миссис Мердль. – Если бы только мыслимо было создать золотой век или что-нибудь в этом роде, я первая порадовалась бы возможности водить знакомство со многими очаровательными и талантливыми особами, которые ныне остаются чуждыми для меня. Более примитивное состояние общества было бы отрадой для меня. Когда я была маленькой, то, помню, мы учили стихотворение, что-то о бедном индейце, именно что-то такое! О, если бы несколько тысяч человек, составляющих общество, могли превратиться в индейцев! Я бы первая пошла на это, так как, живя в обществе, мы, к несчастью, не можем превратиться в индейцев… До свидания!
Сестры спустились по лестнице, с пудрой впереди, пудрой позади, старшая надменно, младшая робко, и, наконец, выбрались на ненапудренную Харли-стрит, недалеко от Кавендиш-сквер.
– Ну? – сказала Фанни, когда они прошли несколько шагов молча. – Что же ты скажешь, Эми?
– О, я не знаю, что сказать, – ответила та печальным тоном. – Так ты не любишь этого молодого человека, Фанни?
– Любить его? Да он почти идиот!
– Мне так грустно, – не обижайся, но ты спрашивала, что я скажу, – мне так грустно, Фанни, что ты приняла от нее подарки.
– Вот дурочка, – возразила сестра, сердито дернув ее за руку, – да у тебя нет ни капли самоуважения, нет законной гордости. Ты позволяешь ухаживать за тобой какой-нибудь дряни вроде Чивери, – прибавила она с презрением, – и только роняешь и топчешь в грязь свою семью.
– Не говори этого, милая Фанни. Я делаю для нее что могу.
– Ты делаешь для нее что можешь, – повторила Фанни, ускоряя шаг. – А ты бы позволила этой женщине – самой лицемерной и нахальной женщине, какую тебе случалось видеть, если ты хоть сколько-нибудь понимаешь людей, – ты позволила бы ей топтать семью и поблагодарила бы ее за это?
– Нет, Фанни! Конечно, нет.
– Так и заставь ее поплатиться, нелепая ты девочка. Что же еще с нее возьмешь? Заставь ее поплатиться, дурочка, и на эти деньги старайся возвысить достоинство твоей семьи.
Остальную часть пути они шли молча, пока не добрались до квартиры, где жила Фанни с дядей. Старик оказался дома: сидя в уголке, извлекал жалостные звуки из своего кларнета. Фанни принялась готовить закуску, состоявшую из котлет, портера и чая, и с негодованием заявляла, что сделает все сама, хотя на самом деле все сделала ее сестра. Когда наконец уселись за еду, Фанни швыряла все, что было на столе, и злилась на свой хлеб, так же как ее отец накануне.
– Если ты презираешь меня, – сказала она неожиданно, залившись потоком горьких слез, – за то, что я танцовщица, то зачем же толкнула меня на этот путь? Это твоих рук дело. Тебе бы хотелось смешать меня с грязью перед этой миссис Мердль и предоставить ей говорить все, что ей вздумается, и делать все, что ей вздумается, презирать всех нас и говорить это мне в лицо, потому что я танцовщица.
– О Фанни!
– И Тип тоже, бедняжка! Она может унижать его, как ей вздумается, потому, должно быть, что он был в конторе адвоката, и в доках, и в разных других местах. Но ведь и это дело твоих рук, Эми. Ты бы могла по крайней мере позволить другим защищать его.
Все это время дядя извлекал заунывные звуки из своего кларнета, по временам отнимая его от губ и глядя на присутствующих со смутным сознанием, что кто-то что-то сказал.
– А твой отец, твой бедный отец, Эми! Оттого, что он не может явиться сам и постоять за себя, ты позволяешь этим людям оскорблять его безнаказанно. Если ты сама не чувствуешь неволи, потому что можешь выходить на работу, то могла бы, кажется, чувствовать за него, зная, что он вынес.
Эта стрела задела за живое бедную Крошку Доррит. Воспоминание о вчерашнем вечере заострило ее жало. Она ничего не ответила, но отвернулась со своим стулом к огню. Дядя остановился на минуту, а затем заиграл еще жалостнее.
Фанни продолжала воевать с блюдечками и хлебом, пока длилось ее воинственное настроение, а затем объявила, что она самая несчастная девушка в мире и лучше бы ей умереть. Затем ее жалобы приняли покаянный характер; она бросилась к сестре и обвила ее руками. Крошка Доррит пыталась успокоить ее, но она сказала, что хочет говорить и будет говорить. Затем принялась повторять: «Не сердись, Эми!» и «Прости, Эми!» – так же страстно, как раньше говорила то, о чем теперь сожалела.
