– Но, право, право, Эми, – прибавила она в заключение, когда обе уселись рядышком в мире и согласии, – я думаю и надеюсь, что ты иначе бы смотрела на это, если бы была больше знакома с обществом.
– Может быть, Фанни, – сказала уступчивая Крошка Доррит.
– Видишь ли, пока ты смирно сидела дома в своем уголке, Эми, – продолжила сестра, постепенно возвращаясь к покровительственному тону, – я вращалась в обществе и сделалась гордой и утонченной – может быть, больше, чем следует.
Крошка Доррит ответила:
– Да! О да!
– И пока ты думала о белье да об обеде, я, видишь ли, могла думать о семейном достоинстве. Разве это не правда, Эми?
Крошка Доррит снова утвердительно кивнула с веселым лицом, хотя на сердце у нее было невесело.
– Тем более, – продолжила Фанни, – что, как нам известно, в том месте, которому ты была так верна, господствует свой особый тон, совсем не такой, как в других слоях общества. Поцелуй же меня еще раз, Эми, милочка, и согласимся, что мы обе правы и что ты тихая добрая девочка, милая моя домоседка.
В течение этого диалога кларнет издавал самые патетические стоны, которые были прерваны заявлением Фанни, что им пора идти. Она растолковала это дяде очень просто, взяв у него ноты и вытащив кларнет изо рта.
Крошка Доррит простилась с ними на улице и поспешила домой, в Маршалси. Там темнело раньше, чем где бы то ни было, так что Крошке Доррит показалось, будто она вошла в какой-то глубокий ров. Тень от стены падала на все предметы. Падала она и на фигуру старика в черной бархатной шапочке и поношенном сером халате, которая повернулась к ней, когда она отворила дверь полутемной комнаты.
«Почему же ей не падать и на меня? – подумала Крошка Доррит, держась за ручку двери. – Право же, Фанни рассуждала довольно здраво».
На пышные чертоги – чертоги Мердля на Харли-стрит, недалеко от Кавендиш-сквер – падала тень не простых домов, а таких же пышных чертогов с противоположной стороны улицы. Подобно безукоризненному обществу противоположные ряды домов на Харли-стрит смотрели друг на друга очень угрюмо. В самом деле, дома и их обитатели были так сходны в этом отношении, что нередко люди, сидевшие на противоположных сторонах обеденных столов в тени собственного высокомерия, посматривали на ту сторону с угрюмым выражением домов.
Харли-стрит, неподалеку от Кавендиш-сквер очень хорошо знала мистера и миссис Мердль. Были на Харли-стрит самозваные пришельцы, которых он знать не хотел, но к мистеру и миссис Мердль Харли-стрит относилась с полным почтением. Общество знало мистера и миссис Мердль. Общество сказало: «Допустим их в нашу среду; познакомимся с ними».
Мистер Мердль, невероятно богатый, он был изумительно предприимчивый, Мидас без ослиных ушей, превращавший в золото все, к чему прикасался. Он участвовал во всевозможных предприятиях – от биржевых операций до постройки домов. Конечно, он заседал в парламенте. Само собой разумеется, он играл важную роль в Сити. Он председательствовал в одном месте, попечительствовал в другом, состоял почетным президентом в третьем. Самые влиятельные люди говорили: «А кто во главе предприятия? Удалось вам заполучить Мердля?» – и, получив отрицательный ответ, прибавляли: «Ну, так можете убираться прочь».
Этот великий счастливый человек приобрел бесчувственный пышный бюст в малиновом гнездышке с золотым шитьем лет пятнадцать назад. На этой груди нельзя было отдохнуть, зато она оказалась превосходной грудью для развешивания драгоценностей; мистер Мердль нередко находил полезным развешивать напоказ драгоценности и с этой целью приобрел себе этот бюст.
Эта спекуляция, как и все остальные, оказалась удачной и успешной. Драгоценности произвели блестящий эффект. Бюст, увешанный драгоценностями, привлекал внимание общества. Общество одобряло, мистер Мердль был доволен. Он был бескорыстнейший человек в мире, делал все для общества и не получал ничего для себя из всех своих хлопот и прибылей.
