Комната превосходила пышностью все, что могла представить себе Крошка Доррит, и показалась бы роскошной и великолепной всякому другому. Крошка Доррит, с изумлением взглянув на сестру, хотела что-то оказать, но Фанни повела бровями, указывая на завешенную портьерой дверь в соседнюю комнату. В ту же минуту портьера заколебалась, рука, унизанная кольцами, приподняла ее, и в комнату вошла дама.
Дама уже утратила природную юность и свежесть, зато приобрела юность и свежесть искусственную. У нее были огромные бесчувственные прекрасные глаза, и черные бесчувственные прекрасные волосы, и роскошный бесчувственный прекрасный бюст, и все прочее самого совершенного образца. Оттого ли, что ей было холодно, или оттого, что это шло к ней, она носила роскошную белую косынку, подвязанную под подбородком. И если был когда-нибудь прекрасный бесчувственный подбородок, которого, без сомнения, ни разу не «трепала», выражаясь фамильярно, мужская рука, то именно этот туго-натуго затянутый кружевной уздечкой подбородок.
– Миссис Мердль, – сказала Фанни. – Моя сестра, сударыня.
– Рада видеть вашу сестру, мисс Доррит. Я не знала, что у вас есть сестра.
– Я не говорила вам о ней, – сказала Фанни.
– Ага. – Тут миссис Мердль согнула мизинец левой руки, как будто хотела сказать: «Я поймала вас, – я знала, что вы не говорили». Она жестикулировала исключительно левой рукой, так как руки ее не были одинаковы: левая была гораздо белее и пухлее правой. Затем она прибавила: – Садитесь. – Уютно примостившись в гнездышке из малиновых, вышитых золотом подушек на оттоманке подле попугая, дама спросила, рассматривая Крошку Доррит в лорнет: – Той же профессии?
Фанни ответила:
– Нет.
– Нет, – повторила миссис Мердль, опуская лорнет. – У нее и вид не такой. Очень мила, но вид не такой.
– Моя сестра, сударыня, – сказала Фанни, манеры которой представляли странную смесь почтительности и развязности, – просила меня объяснить ей, как сестре, каким образом случилось, что я имею честь пользоваться вашим знакомством. И так как вы пригласили меня навестить вас еще раз, то я и взяла на себя смелость привести ее с собой в надежде, что вы, может быть, расскажете ей. Мне хотелось бы, чтоб она услышала об этом от вас самих.
– Но разве вы думаете, что в возрасте вашей сестры… – заметила миссис Мердль.
– Она гораздо старше, чем кажется с виду, – сказала Фанни, – мы с ней почти одних лет.
– Общество, – сказала миссис Мердль, снова согнув левый мизинец, – вещь настолько непостижимая для юных особ (даже для большинства особ всякого возраста), что мне очень приятно слышать это. Я бы желала, чтоб общество не было так условно, так требовательно… Птица, успокойся!
Попугай заорал самым пронзительным голосом, как будто имя его было «общество» и он защищал свое право быть требовательным.
– Но, – продолжила миссис Мердль, – мы должны принимать его таким, каким находим. Мы знаем, что оно пусто, пошло, суетно и крайне гадко, но если только мы не дикари в тропических морях (я с восторгом превратилась бы в дикаря… райская жизнь и чудный климат, как я слышала!), то должны приспособляться к нему. Мистер Мердль – один из крупнейших коммерсантов, он ведет обширнейшие торговые операции, его богатство и значение громадны, но даже он… Птица, успокойся!
Попугай снова заорал, и на этот раз так выразительно, что миссис Мердль не нужно было заканчивать фразу.
– Так как сестра ваша, – продолжила она, обращаясь к Крошке Доррит, – просит меня сообщить, при каких обстоятельствах (делающих ей большую честь) возникло наше личное знакомство, то я не считаю возможным отвергнуть ее законную просьбу. У меня (я вышла за первого мужа в очень молодых годах) есть сын двадцати двух или двадцати трех лет.
Фанни поджала губы и бросила торжествующий взгляд на сестру.
– Сын двадцати двух или двадцати трех лет. Он немножко легкомыслен – общество мирится с этим в молодых людях – и крайне впечатлителен. Быть может, он унаследовал этот недостаток. Я сама крайне впечатлительна от природы. Самое нежное создание. Мои чувства могут вспыхнуть почти мгновенно. – Все это она говорила ледяным тоном, совсем забыв о сестрах, а вращаясь, по-видимому, в какой-то абстракции общества. Для этого же собеседника она время от времени поправляла платье или изменяла позу на оттоманке.
– Итак, он крайне впечатлителен. Это не было бы несчастьем, если бы мы находились в естественном состоянии, но мы не находимся в естественном состоянии. Я первая скорблю об этом, и более, чем кто-либо, потому что я дитя природы, хотя принуждена скрывать это. Общество давит нас, повелевает нами… Птица, успокойся!
Попугай разразился неистовым хохотом, подергав своим крючковатым носом прутья клетки и полизав их своим черным языком.
