– Я уверена, – жалобно сказала Фанни, – что у него что-нибудь не в порядке, иначе он никогда бы не набросился так именно на меня.
– Фанни, – возразил мистер Доррит тоном глубокой братской привязанности, – ты знаешь, какая… хм… развалина твой дядя при всех его достоинствах, и я прошу тебя именем братской привязанности, которую я всегда питал к нему, верности, которую, как тебе известно, я всегда сохранял к нему, прошу тебя выводить какие угодно заключения, но не оскорблять моих братских чувств.
На этом беседа кончилась. Эдуард Доррит, эсквайр, так и не вставил ни словечка со своей стороны, хотя до последней минуты казался крайне смущенным и взволнованным. Мисс Фанни весь день повергала в смущение свою сестру, осыпая поцелуями и то даря ей брошки, то выражая желание умереть.
Двусмысленное положение мистера Гоуэна – положение человека, который рассорился с одной державой, не сумел устроиться при другой и, проклиная обе, бесцельно слоняется на нейтральной почве, – не благоприятствует душевному спокойствию, и против него бессильно даже время.
Худшие итоги в обыденной жизни достаются на долю тем неудачным математикам, которые привыкли применять правила вычитания к успехам и заслугам ближних и не могут применить правила сложения к своим.
Привычка искать утешения в напускном и хвастливом разочаровании не проходит даром. Результатами ее являются ленивая беспечность и опрометчивая непоследовательность. Унижать достойное, возвышая недостойное, – одно из противоестественных удовольствий, связанных с этой привычкой, а играть с истиной, не стесняясь подтасовок и передержек, значит в любой игре проиграть наверняка.
К художественным произведениям, лишенным всякого достоинства, Гоуэн относился необыкновенно снисходительно. Он всегда готов был объявить, что у такого-то в мизинце больше таланта (если в действительности у него не было никакого), чем у такого-то во всей его личности (если этот последний обладал крупным талантом). Если ему возражали, что картина эта – просто хлам, он отвечал от имени своего искусства: «Милейший мой, а что же мы еще создаем, кроме хлама? Я – ничего другого, сознаюсь откровенно».
Чваниться своей бедностью было другим проявлением его желчного настроения, хотя, быть может, это делалось с целью дать понять, что ему по праву следовало бы быть богатым, точно так же, как с целью заявить о своем родстве с Полипами он публично расхваливал и поносил их. Как бы то ни было, он часто распространялся на эти две темы – и так искусно, что если бы расхваливал свои достоинства целый месяц без передышки, то и тогда бы не мог выставить себя в более выгодном свете, чем теперь, когда отрицал за собой всякое право на внимание.
С помощью тех же небрежных отзывов о себе самом он умел дать понять везде, где ему случалось быть с женой, что он женился против воли своих высокопоставленных родителей и с большим трудом убедил их признать его жену. Он презрительно относился к их аристократической гордости, но выходило как-то так, что, при всех стараниях унизить себя, он всегда оказывался высшим существом. С первых дней медового месяца Минни Гоуэн чувствовала, что на нее смотрят как на жену человека, который снизошел до брака с ней, но чья рыцарская любовь не признавала этой разницы положений.
Господин Бландуа из Парижа сопровождал их до Венеции, но и в Венеции постоянно вертелся в обществе Гоуэнов. Когда они познакомились в Женеве с этим галантным джентльменом, Гоуэн был в нерешительности: вытолкать его или обласкать – и целые сутки мучился этим вопросом, так что в конце концов решился было прибегнуть к пятифранковой монете и положиться на решение этого оракула: орел – вытолкать, решка – обласкать, но жена его выразила антипатию к очаровательному Бландуа, и население гостиницы было против него. Убедившись в этом, Гоуэн решился его обласкать.
