Что же отвечала Шарлотта? Сказала ли она: «Это я замучу ее до смерти – я, которая пытает ее с утра до вечера, я, ее палач, которую она любит, несмотря ни на что, хоть и видит все насквозь»? Нет, я не ошиблась в ней, она оказалась тем, что я думала. Она принялась плакать и всхлипывать (чтобы разжалобить тетку) и сказала:
– Милая тетя, у нее ужасный характер: другие девочки тоже стараются смягчить ее – но все напрасно.
Тетка принялась ее ласкать, точно она сказала что-то благородное, а не фальшивое и лицемерное, и ответила ей так же лицемерно:
– Но, дитя мое, всему есть границы. Эта несчастная жалкая девочка доставляет тебе столько ненужного и постоянного горя, что все твои усилия, очевидно, останутся бесплодными.
Как вы можете легко себе представить, «несчастная жалкая девочка» вышла из своей засады и сказала: «Отошлите меня домой». Больше я ничего не сказала им, а твердила только: «Отошлите меня домой – или я уйду пешком, днем или ночью, все равно». Вернувшись домой, я сказала своей названной бабушке, что если она не отправит меня заканчивать образование куда-нибудь в другое место, прежде чем та девочка или кто бы то ни было из них вернется, то я скорее выжгу себе глаза, чем соглашусь взглянуть на их фальшивые лица.
После этого я попала в кружок взрослых девушек и убедилась, что они нисколько не лучше. Красивые слова и отговорки, но я различала под ними желание похвастать своими добродетелями и унизить меня. Нет, они были нисколько не лучше. Прежде чем рассталась с ними, я узнала, что у меня нет бабушки и никаких родственников вообще. Это осветило мне многое в моей прошлой и дальнейшей жизни и указало на другие случаи, когда люди торжествовали, делая вид, будто относятся ко мне с уважением или оказывают мне услугу.
У меня имелось немного денег, которые я отдала на хранение одному дельцу. Я поступила в семью небогатого лорда, у которого было две дочери, еще маленьких, и родителям хотелось воспитать их, если возможно, под руководством одной наставницы. Мать была молода и хороша собой. С первых же дней она принялась выставлять мне на вид свою крайнюю деликатность. Я затаила на нее злобу, но была совершенно уверена: это только ее манера напоминать мне, что она моя госпожа и могла бы обращаться со мной совершенно иначе, если бы ей вздумалось.
Я затаила злобу, отвергала все ее любезности, тем самым показывая, что отлично понимаю ее. Когда она предлагала мне выпить вина, я пила воду. Когда за обедом было что-нибудь особенно вкусное, она всегда предлагала мне, а я всегда отказывалась и ела самые невкусные кушанья. Так, отвергая на каждом шагу ее покровительство, я чувствовала себя независимой.
Я любила детей. Они были застенчивы, но все-таки могли бы привязаться ко мне. Но в доме жила нянька, краснощекая женщина, вечно напускавшая на себя веселый и добродушный вид, которая вынянчила обеих девочек и ухитрилась привязать их к себе, прежде чем я с ними встретилась. Не будь этой женщины, я бы, пожалуй, примирилась со своей судьбой. Уловки, к которым она прибегала, чтобы вечно торчать на глазах у детей, могли бы обмануть многих на моем месте, но я с самого начала раскусила ее. Она вечно мозолила мне глаза под тем предлогом, что убирает мою комнату или прислуживает мне или приводит в порядок мои платья (все это она делала очень усердно), но самым ловким ее маневром было делать вид, будто она старается внушить детям любовь ко мне. Она приводила их ко мне, гнала их ко мне: «Ступайте к мисс Уэд, к доброй мисс Уэд, к милой мисс Уэд. Она вас так любит. Мисс Уэд – умная барышня, она прочла целую кучу книг; она расскажет вам разные истории, намного лучше и интереснее, чем мои. Ступайте к мисс Уэд!» Могла ли я завладеть их вниманием, когда мое сердце пылало злобой к этой лукавой женщине? Могла ли я удивляться, видя, что их невинные личики отворачиваются от меня, их руки обвиваются вокруг ее, а не моей шеи? Тогда она отстраняла их локоны от своего лица и говорила, с издевкой глядя на меня: «Они скоро привыкнут к вам, мисс Уэд: они такие милые и простые, сударыня, – не огорчайтесь, сударыня».
Но этим не ограничивались ее проделки. По временам, когда ей удавалось довести меня до полного отчаяния, она старалась обратить внимание детей на мое настроение, чтобы указать им разницу между мной и ею: «Тсс!.. Бедная мисс Уэд нездорова. Не шумите, милочка, у нее голова болит. Подите утешьте ее. Подите узнайте, лучше ли ей; подите уговорите ее лечь. Надеюсь, с вами не случилось ничего неприятного, сударыня? Не огорчайтесь, сударыня!»
Это становилось невыносимым. Однажды, когда миледи, моя госпожа, зашла ко мне во время такого припадка, я сказала ей, что не могу больше оставаться у них, не могу выносить присутствия этой женщины, Доус.
– Мисс Уэд! Бедняжка Доус так любит вас, так предана вам!
Я знала, что она это скажет, приготовилась к этому, и отвечала только, что не стану противоречить моей госпоже, а просто уйду.
