Мистер Панкс ворвался в контору, взглянул на Кленнэма и остановился. Спустя минуту руки мистера Панкса тоже лежали на столе, голова мистера Панкса также лежала на руках, и так они просидели несколько минут, молча и не двигаясь, разделенные пространством маленькой комнаты.
Мистер Панкс первый поднял голову и заговорил:
– Это я уговорил вас, мистер Кленнэм, я. Говорите что хотите. Вы не можете ругать меня сильнее, чем я сам себя ругаю, не можете выругать сильнее, чем я того заслуживаю.
– О Панкс, Панкс, – возразил Кленнэм, – что вы говорите! А я чего заслуживаю?
– Лучшей участи, – сказал Панкс.
– Я, – продолжил Кленнэм, не обращая внимания на его слова, – я, который разорил своего компаньона! Панкс, Панкс, я разорил Дойса, честного, работящего, неутомимого старика, который всю жизнь пробивал себе дорогу своим трудом, человека, который испытал столько разочарований и сохранил живой и бодрый дух, человека, которому я так сочувствовал, которому надеялся быть верным и полезным помощником; я разорил его, навлек на него стыд и позор, разорил, разорил его!
Душевная мука, изливавшаяся в этих словах, была так ужасна, что Панкс схватился за волосы и принялся рвать их в совершенном отчаянии.
– Ругайте меня! – восклицал он. – Ругайте меня, сэр, или я что-нибудь сделаю над собой. Говорите: «Дурак, мерзавец!» Говорите: «Осел, как тебя угораздило пойти на такое дело, животное, что ты затеял?» Задайте мне перцу! Скажите мне что-нибудь оскорбительное!
В течение всего этого времени мистер Панкс беспощадно терзал свои жесткие волосы.
– Если бы вы не поддались этой роковой мании, Панкс, – сказал Кленнэм скорее с состраданием, чем с упреком, – было бы гораздо лучше для вас и для меня.
– Еще, сэр! – крикнул Панкс, скрипя зубами в припадке раскаяния. – Задайте мне еще!
– Если бы вы никогда не брались за эти проклятые вычисления и не выводили итогов с такой адской точностью, – простонал Кленнэм, – было бы гораздо лучше для вас, Панкс, и гораздо лучше для меня.
– Еще, сэр, – воскликнул Панкс, слегка отпустив свои волосы, – еще, еще!
Кленнэм, однако, высказал все, что хотел сказать, и, увидев, что Панкс немного успокоился, стиснул ему руку и прибавил:
– Слепые ведут слепых, Панкс! Слепые ведут слепых! Но Дойс, Дойс, Дойс, мой разоренный компаньон!
Он снова упал головой на стол. Некоторое время длилось молчание, и Панкс опять первый нарушил его:
– Не ложился в постель, сэр, с тех пор как это началось. Где только не был: надеялся, нельзя ли спасти хоть крохи. Все напрасно. Все погибло. Все пошло прахом!
– Знаю, – сказал Кленнэм, – слишком хорошо знаю.
Мистер Панкс ответил на это стоном, исходившим, казалось, из самых недр его души.
– Не далее как вчера, Панкс, – сказал Артур, – не далее как вчера, в понедельник, я окончательно решился продать, реализовать акции.
– Не могу сказать этого о себе, сэр, – ответил Панкс. – Но удивительно, как много людей продали бы акции, по их словам, именно вчера из всех трехсот шестидесяти пяти дней в году, если бы не было поздно.
Его фырканье, обыкновенно казавшееся таким смешным, звучало теперь трагичнее всякого стона, и весь он с головы до ног был такой несчастный, растерзанный, растрепанный, что мог бы сойти за подлинный, но сильно запачканный эмблематический портрет самого горя.
– Мистер Кленнэм, вы поместили… все состояние?
Он запнулся перед двумя последними словами и выговорил их с большим трудом.
– Все.
Мистер Панкс снова вцепился себе в волосы и дернул их с таким ожесточением, что вырвал несколько клочьев. Посмотрев на них с выражением безумной ненависти, он спрятал их в карман.
– Мой путь ясен, – сказал Кленнэм, утерев несколько слезинок, медленно катившихся по его лицу. – Я должен исправить свои грехи насколько могу. Я должен восстановить репутацию моего несчастного компаньона. Я не должен оставлять для себя ничего. Я должен уступить нашим кредиторам хозяйские права, которыми злоупотребил, и посвятить остаток дней моих исправлению моей ошибки – или моего преступления, – насколько это возможно.
– Нельзя ли как-нибудь обернуться, сэр?
– И думать нечего. Никак не обернешься, Панкс. Чем скорее я передам дело в другие руки, тем лучше. На этой неделе предстоят платежи, которые все равно приведут к катастрофе через несколько дней, если бы даже мне удалось отсрочить их, сохранив в тайне то, что мне известно. Я всю ночь думал об этом: остается только ликвидировать дело.
– Но вы один не справитесь, – сказал Панкс, лицо которого покрылось потом, как будто все пары, которые он выпускал, тотчас же сгущались в капли. – Возьмите в помощники какого-нибудь юриста.
– Пожалуй, это будет лучше.
– Возьмите Рогга.
– Дело это не особенно сложное. Он исполнит его не хуже всякого другого.
– Так я притащу к вам Рогга, мистер Кленнэм.
– Если вас не затруднит. Я буду вам очень обязан.
