– Нет, сынок, – продолжил он, щелкнув пальцами. – Я доведу свою игру до конца, несмотря на страшные слова. Черт меня побери вместе с душой и телом, если не доведу! Я намерен выиграть ее. Вам желательно знать, зачем я разыграл эту маленькую комедию? Знайте же, что у меня была и есть, понимаете, есть, одна вещица, которую я рассчитываю продать миледи, вашей матушке. Я объяснил ей, что это за вещица, и назначил цену. Но, когда дело дошло до торга, ваша замечательная матушка оказалась слишком холодной, упрямой, непреклонной, непоколебимой, как статуя. Словом, ваша замечательная матушка задела меня за живое. Ради разнообразия и желая немножко позабавиться, – джентльмен может же позабавиться на чей-нибудь счет! – я вздумал исчезнуть. Ваша весьма своеобразная матушка и мой милый Флинтуинч были бы рады осуществить это на деле. А, ба-ба-ба, не смотрите на меня так высокомерно! Я готов повторить. Были бы рады, были бы в восторге, были бы в восхищении. Не выразиться ли посильнее?
Он выплеснул остаток вина из стакана на пол и чуть не забрызгал Кавалетто. Здесь, по-видимому, Риго вспомнил о нем, и поставив стакан, сказал:
– Не хочу наливать сам. Что? Я рожден для того, чтобы мне служили. Кавалетто, налей!
Маленький итальянец взглянул на Кленнэма, глаза которого были устремлены на Риго, и, не встречая с его стороны запрещения, встал и наполнил стакан. Борьба привычной покорности с каким-то юмористическим чувством, подавленная ярость, готовая каждую минуту вспыхнуть пожаром (прирожденный джентльмен, по-видимому, замечал это, так как следил за ним, не спуская глаз), и преобладающее над всем желание усесться в прежней благодушной, беззаботной позе на пол – все это составляло замечательную комбинацию черт его характера.
– Это была счастливая мысль, мой воинственный сэр, – продолжил Риго, – счастливая мысль во многих отношениях. Ее исполнение позабавило меня, помучило вашу милую мамашу и Флинтуинчика, помучило вас (мое возмездие за урок вежливости джентльмену) и показало всем моим друзьям, заинтересованным в этом деле, что ваш покорнейший слуга – человек, которого нужно бояться. Да, клянусь Небом, человек, которого нужно бояться! Мало того, это могло заставить миледи, вашу матушку, взяться за ум и под давлением неприятного подозрения, о котором упоминала ваша премудрость, оповестить через газеты, не называя имен, что известного рода сделка может уладиться с появлением известного лица, – могло бы побудить ее к этому. Может быть – да, может быть – нет. Но вы помешали. Ну, что же вы скажете? Что вам нужно?
Никогда еще Кленнэм не чувствовал так мучительно своего заключения, как теперь, когда видел перед собой этого человека и не мог отправиться вместе с ним к своей матери. Все его смутные тревоги и опасения готовы были оправдаться, а он не мог сделать и шагу.
– Может быть, друг мой, философ, добродетельный человек, олух или кто бы вы ни были, – сказал Риго, поглядывая на него из-за стакана со своей зловещей улыбкой, – может быть, вы бы лучше сделали, оставив меня в покое.
– Нет! По крайней мере, – сказал Кленнэм, – теперь известно, что вы живы и невредимы. По крайней мере, вы не можете улизнуть от этих двух свидетелей, и они могут передать вас властям или разоблачить перед лицом сотен людей, перед лицом народа.
– Но не передадут меня никому, – возразил Риго, с торжествующим видом щелкнув пальцами. – К черту ваших свидетелей! К черту ваши сотни людей! К черту вас самих! Что? А мой секрет? А вещица, которую я намерен продать? Ба, несчастный должник, вы помешали моей затее! Пусть так! Что же из этого? Что дальше? Для вас – ничего, для меня – все. Разоблачить меня! Так вот что вам нужно! Я сам разоблачу себя скорее, чем требуют. Контрабандист, перо, чернил, бумаги!
Кавалетто встал и подал ему требуемое. Подумав и отвратительно улыбнувшись, Риго написал, а потом прочел вслух:
– Миссис Кленнэм (подождать ответа). Тюрьма Маршалси. В комнате вашего сына.
Милостивая государыня! Я в отчаянии, узнав от вашего сына (который был так любезен, что разыскал меня, скрывавшегося по политическим причинам, с помощью своих шпионов), что вы беспокоитесь о моей безопасности.
Успокойтесь, дорогая миссис Кленнэм. Я здоров, бодр и постоянен.
Я сгораю от нетерпения увидеть вас и давно бы прилетел в ваш дом, если бы не думал, что вы, быть может, еще не пришли к окончательному решению насчет предложеньица, с которым я имел честь к вам обратиться. Назначаю неделю, считая с настоящего дня, по истечении которой явлюсь к вам с последним и решительным визитом; тогда вы мне скажете, принимаете ли вы или отвергаете мое предложение со всеми его последствиями.
Подавляю мое пылкое желание расцеловать ваши ручки и покончить с этим интересным дельцем, дабы вы могли на досуге обдумать вопрос во всех деталях и решить его к нашему обоюдному и совершенному удовольствию.
Пока не считаю слишком большим требованием с моей стороны (так как наш узник расстроил мои хозяйственные дела) просить вас оплатить мой счет в гостинице: помещение и стол.
