– Надеюсь, – громко сказал Артур, – что Панкс скоро вернется; присутствие этого человека оскверняет комнату.
– А? Но он процветает здесь, как и везде, – сказал Риго, нахально прищелкивая пальцами. – Всегда процветал, всегда будет процветать.
Растянувшись на всех трех стульях, находившихся в комнате (за исключением, конечно, того, на котором сидел Кленнэм), он запел, похлопывая себя по груди, точно и был галантный герой песни:
– Подтягивай, свинья! Помнишь, ты пел в той тюрьме. Пой припев! Или, клянусь всеми святыми, которых побили камнями, я приму это за обиду и оскорбление, и тогда некоторые люди, которые еще живы, пожалеют, что их не побили камнями!
Отчасти по старой привычке повиноваться, отчасти из опасения повредить своему благодетелю, отчасти потому, что ему было все равно – петь или не петь, Кавалетто подхватил припев. Риго засмеялся, продолжая курить, зажмурив глаза.
Прошло еще четверть часа, и на лестнице послышались шаги мистера Панкса, но Кленнэму этот промежуток времени показался нестерпимо долгим. Его шаги сопровождались чьими-то другими, и когда Кавалетто отворил дверь, в комнату вошли мистер Панкс и мистер Флинтуинч. Увидев этого последнего, Риго кинулся к нему и бурно заключил в объятия.
– Как поживаете, сэр? – спросил мистер Флинтуинч, довольно бесцеремонно освобождаясь от этих объятий. – Благодарю вас, нет, с меня довольно. – Это относилось ко вторичной попытке вновь обретенного друга заключить его в объятия.
– Так-то, Артур, помните, что я говорил вам насчет спящих и сбежавших собак? Я был прав, как видите.
Он оставался невозмутимым, как всегда, и рассудительно покачивал головой, осматривая комнату.
– Так это долговая тюрьма Маршалси! Ха! Вы привели продавать своих поросят на скверный рынок, Артур!
Артур молчал, но у Риго не хватило терпения. Он схватил своего Флинтуинчика за фалды с какой-то злобной игривостью и крикнул:
– Да ну вас к черту с рынком и поросятами! Ответ на мое письмо. Живо!
– Если вы найдете возможным выпустить меня на минутку, – возразил мистер Флинтуинч, – то я сначала отдам мистеру Артуру записочку, адресованную лично ему.
Это был клочок бумаги, на котором миссис Кленнэм набросала:
«Надеюсь, довольно того, что ты разорился сам. Не разоряй же других. Иеремия Флинтуинч – мой посланный и представитель. Любящая тебя М. К.».
Кленнэм молча прочел записку дважды и затем разорвал на клочки. Тем временем Риго вскочил на кресло и уселся на спинку, поставив ноги на сиденье.
– Ну, красавец Флинтуинч, – сказал он, когда записка была разорвана, – ответ на мое письмо.
– Миссис Кленнэм не написала ответа, мистер Бландуа: судороги в пальцах мешают ей писать, – а просила меня передать вам на словах.
Мистер Флинтуинч приостановился и с видимой неохотой вывинтил из себя:
– Она просила передать вам поклон и сообщить, что находит возможным согласиться на ваши условия, но не решая вперед вопроса, который должен разрешиться через неделю.
Г-н Риго расхохотался и, соскочив со своего трона, сказал:
– Ладно! Пойду искать гостиницу! – Но тут он встретился глазами с Кавалетто, который не оставлял своего поста, и прибавил: – Идем, свинья! Ты ходил за мной против моей воли, теперь пойдешь против своей. Говорю же вам, мои маленькие козявки, я рожден для того, чтобы мне служили. Я требую, чтобы этот контрабандист прислуживал мне до истечения недельного срока.
В ответ на вопросительный взгляд Кавалетто Кленнэм сделал ему утвердительный знак, прибавив громко:
– Если только вы не боитесь его.
Кавалетто замахал пальцем в знак отрицания и сказал:
– Нет, господин, теперь, когда мне не нужно скрывать своего знакомства с ним, я не боюсь.
Риго не отвечал на эти замечания, пока не закурил новой папиросы и не собрался уходить.
– Не боитесь, ха! – сказал он, обводя взглядом присутствующих. – Ух, мои детки, мои пупсики, мои куколки, вы все боитесь его. Вы угощаете его вином; вы даете ему пищу, питье, квартиру, вы не смеете тронуть его даже пальцем или оскорбить словом. Нет, в его характере – торжествовать. Ух!
