– Скажите лучше, милая Крошка Доррит, что все-таки я хочу остаться верным вам. Если бы в давно минувшие дни, когда эта тюрьма была вашим домом и это платье – вашим единственным платьем, я лучше понимал самого себя (я говорю только о самом себе) и яснее различал тайны своего сердца; если бы моя сдержанность и недоверие к себе не помешали мне разглядеть свет, который так ярко сияет передо мной теперь, когда он ушел от меня и мои слабые шаги не могут уж догнать его; если бы я сознавал и сказал вам тогда, что люблю и чту в вас не бедное дитя, как я называл вас, а женщину, чья верная рука возвысит меня и сделает лучше и счастливее; если бы я воспользовался случаем, который уже не вернется, – о, если бы я им воспользовался, если бы я им воспользовался! – и если бы что-нибудь разлучило нас тогда, когда у меня было небольшое состояние, а вы были бедны, то, может быть, я иначе ответил бы теперь на ваше великодушное предложение, хотя все-таки мне было бы стыдно принять его. Но теперь я не могу, я не должен принимать его.
Она молчала, но ее дрожащая рука умоляла его красноречивее слов.
– Я и так достаточно опозорен, милая Крошка Доррит. Я не хочу упасть еще ниже и увлечь за собой вас, милую, добрую, великодушную. Бог благословит вас, Бог вознаградит вас. Все это прошло.
Он обнял ее, как будто она была его дочерью.
– И тогда я был гораздо старше, грубее, хуже вас, но мы оба должны забыть, чем я был тогда, и вы должны видеть меня таким, каков я теперь. Примите мой прощальный поцелуй, дитя мое, – вы, которая могла бы быть гораздо ближе мне, но не могла быть милее для меня, примите его от несчастного человека, который навеки удален от вас, навеки разлучен с вами, от человека, чей жизненный путь уже окончен, тогда как ваш только начинается. У меня не хватает духа просить вас, чтобы вы забыли обо мне, но я прошу вас помнить меня только таким, каков я теперь.
Зазвонил звонок, приглашая посетителей удалиться. Он снял со стены ее плащ и нежно укутал ее.
– Еще слово, милая Крошка Доррит, тяжелое для меня, но необходимое. Время, когда между вами и тюрьмой было что-нибудь общее, давно миновало. Вы понимаете меня?
– О, вы не хотите сказать, – воскликнула она, заливаясь слезами и с мольбой сложив руки, – что я не должна больше навещать вас! Нет, вы не хотите расстаться со мной навеки!
– Сказал бы, если бы мог, но у меня не хватает мужества отказаться от надежды видеть ваше милое личико. Но не приходите сюда слишком часто. Это зараженное место, и я уже чувствую, что зараза коснулась меня. Вы принадлежите к более светлому и счастливому миру. Ваш путь ведет не сюда, Крошка Доррит, он должен вести вас к счастью. Да благословит вас Бог. Да наградит вас Бог.
Тут Мэгги, совсем приунывшая, слушая этот разговор, воскликнула:
– О, отдайте его в госпиталь, отдайте его в госпиталь, мама. Он никогда не поправится, если вы не отдадите его в госпиталь. И тогда маленькая женщина, которая всегда сидела за прялкой, подойдет с принцессой к буфету и скажет: «Куда вы девали цыплят?» И тогда достанут цыплят и дадут ему, и все будут счастливы.
Этот перерыв был весьма своевременным, так как звонок уже перестал звонить. Снова закутав ее в плащ и взяв под руку (хотя перед ее посещением он едва мог ходить от слабости), Артур проводил ее по лестнице. Она вышла после всех посетителей, и ворота захлопнулись за ней с тяжелым и безнадежным звуком.
Он прозвучал в сердце Артура похоронным звоном, и вся его слабость вернулась к нему. С большим трудом добрался он до своей комнаты и вошел в нее, чувствуя себя глубоко несчастным.
Было уже около полуночи, и тюрьма давно затихла, когда чьи-то осторожные шаги послышались на лестнице и кто-то тихонько постучал в дверь. Это был юный Джон. Он проскользнул в комнату в одних чулках, запер за собой дверь и сказал шепотом:
– Это против правил, но все равно, я решил непременно зайти к вам.
– Что случилось?
– Ничего особенного, сэр. Я дожидался мисс Доррит во дворе, когда она ушла от вас. Я думал, вам приятно будет узнать, что она благополучно вернулась к себе.
– Благодарю вас, благодарю вас. Так вы ее провожали, Джон?
– Проводил до гостиницы. Той самой, где останавливался мистер Доррит. Мисс Доррит шла пешком всю дорогу и говорила со мной так ласково, что я едва выдержал. Как вы думаете, почему она пошла пешком?
– Не знаю, Джон.
– Чтобы поговорить о вас. Она сказала мне: «Джон, вы всегда были честным человеком, и, если вы обещаете мне заботиться о нем и смотреть, чтобы он ни в чем не нуждался, я буду спокойна». Я обещал. И теперь я ваш навеки.
Кленнэм, тронутый, протянул руку честному юноше.
– Прежде чем я возьму ее, – сказал Джон, не отходя от двери, – угадайте, какое поручение дала мне мисс Доррит.
Кленнэм покачал головой.
– «Скажите ему, – повторил юный Джон ясным, хотя и дрожащим голосом, – что его Крошка Доррит посылает ему свою вечную любовь». Я сказал. Честно ли я поступил, сэр?
– О да, да.
– Скажете ли вы мисс Доррит, что я честно поступил?
– Непременно.
– Вот моя рука, сэр, – сказал Джон, – я ваш навеки.
