– Я ничего не знаю толком, – ответила Эффри, – и если когда-нибудь вы сказали правдивое слово, так именно теперь, когда назвали меня нелепой женщиной, потому что вы оба, хитрецы, сделали меня такой. Вы обвенчали меня насильно, и с тех пор я жила среди таких страхов и снов наяву, что поневоле превратилась в нелепую женщину. Вы этого и добивались, но я больше не стану вам покоряться – не стану, не стану, не стану, не стану.
Она по-прежнему отбивалась от невидимых врагов. Посмотрев на нее некоторое время молча, миссис Кленнэм обратилась к Риго:
– Вы видите и слышите эту полоумную. Имеете вы что-нибудь против ее желания остаться здесь и мешать нам?
– Я, сударыня? С какой стати? Об этом нужно спросить вас.
– Я не возражаю, – ответила она угрюмо – Теперь все равно. Флинтуинч, дело близится к развязке.
Мистер Флинтуинч бросил свирепый взгляд на свою супругу и, как бы удерживая себя от нападения на нее, засунул руки под жилет, почти упираясь подбородком в локти, остановился в углу, пристально наблюдая за Риго. Последний уселся на стол, болтая ногами. Приняв эту удобную позу, он устремил взгляд на твердое лицо миссис Кленнэм, и усы его поднялись, а нос опустился.
– Сударыня, я джентльмен…
– Который, – перебила она своим суровым тоном, – как я слышала, сидел во французской тюрьме по обвинению в убийстве.
Он ответил ей воздушным поцелуем, с преувеличенной любезностью.
– Совершенно верно. Именно. И притом – в убийстве дамы. Какая нелепость! Как неправдоподобно! Я одержал тогда полную победу; надеюсь одержать и теперь. Целую ваши ручки. Сударыня, я джентльмен (как я только что заметил), который, сказав: «Я покончу с таким-то делом в такой-то день», исполняет свои слова. Объявляю вам, что это наше последнее совещание о нашем дельце. Вы изволите следить за моими словами и понимать меня?
Она пристально смотрела на него, нахмурив брови.
– Да.
– Далее: я джентльмен, для которого денежные торговые сделки сами по себе не существуют, хотя он принимает деньги как средство жить в свое удовольствие. Вы изволите следить за мной и понимать меня?
– К чему спрашивать? Да.
– Далее: я джентльмен самого мягкого и кроткого нрава, но способен дойти до бешенства, если меня заденут. Благородные натуры всегда способны дойти до бешенства при таких обстоятельствах. Я обладаю благородной натурой. Когда лев проснулся – то есть когда я взбешен, – удовлетворение моего бешенства становится для меня дороже денег. Вы по-прежнему изволите следить за мной и понимать меня?
– Да, – ответила она, несколько повысив голос.
– Я сказал, что это наше последнее совещание. Позвольте мне напомнить вам два предыдущих.
– В этом нет надобности.
– Черт побери, сударыня, – разгорячился он, – это моя прихоть. Кроме того, это проясняет положение. Первое совещание ограничивалось формальностями. Я имел честь познакомиться с вами, представить рекомендательное письмо. Я авантюрист, сударыня, к вашим услугам, но мои изящные манеры доставили мне популярность в качестве преподавателя языков среди ваших соотечественников, которые хоть и выглядят такими же накрахмаленными, как их воротнички, в отношениях друг к другу, но всегда готовы растаять перед иностранным джентльменом с изящными манерами. Тогда же мне удалось подметить в этом почтенном доме, – он с улыбкой огляделся, – кое-какие мелочи, убедившие меня в том, что я имел высокое удовольствие познакомиться с той самой леди, которую искал. Этим я и удовольствовался. Я дал честное слово нашему милому Флинтуинчу, что еще возвращусь, затем милостиво удалился.
Лицо миссис Кленнэм не выражало ни спокойствия, ни тревоги. Молчал ли он или говорил, она смотрела на него все так же спокойно и сурово, с тем же выражением готовности к чему-то необычайному.
– Я говорю «милостиво удалился», так как, конечно, с моей стороны было очень милостиво уйти, не обеспокоив леди. Милосердие в характере Риго – Бландуа. Это было вместе с тем весьма тонко сделано, так как оставляло вас в неопределенном положении, в ожидании визита, возбуждавшего в вас смутные опасения. Но ваш покорнейший слуга – дипломат. Клянусь Небом, сударыня, он дипломат. Вернемся к делу. Не назначив заранее дня, я являюсь к вам вторично и сообщаю, что у меня есть вещица, которую могу продать, если же она останется непроданной, то жестоко скомпрометирует глубоко уважаемую мной леди. Я излагаю дело в общих чертах. Я требую… кажется, тысячу фунтов. Может быть, вы поправите меня?
Принужденная отвечать, она неохотно сказала:
– Вы требовали тысячу фунтов.
– Теперь я требую две. Таковы невыгоды отсрочки. Но будем продолжать по порядку. Вы не соглашаетесь – мы расходимся. Я подшучиваю, шутливость – в моем характере. Шутя я пропадаю без вести. Да уж только за то, чтобы избавиться от подозрений, возбужденных моим исчезновением, стоило заплатить половину назначенной мной суммы. Случай и шпионы расстраивают мою шутку и срывают плод, быть может (кто знает? Только вы да Флинтуинч), уже созревший. И вот, сударыня, я снова появляюсь здесь, уже в последний раз. Слышите, в последний раз.
