Обменявшись с Кленнэмом сердечными рукопожатиями, он тихонько выбрался в коридор, прокрался по двору, запер за собой ворота и вышел на передний двор, где оставил свои сапоги. Весьма возможно, что, если бы этот путь был вымощен раскаленными плитами, Джон пробрался бы по нему с тем же самоотвержением ради той же цели.
Последний день недели, назначенный Риго, осветил решетки Маршалси. Черные всю ночь, с той минуты как ворота захлопнулись за Крошкой Доррит, их железные брусья загорелись золотом в лучах солнца. Далеко, через весь город, над хаосом крыш и колоколен протянулись длинные светлые лучи – решетка тюрьмы, называемой землей.
В течение целого дня ни один посетитель не заглянул в старый дом, обнесенный оградой. Но когда солнце склонилось к западу, три человека вошли в калитку и направились к ветхому зданию.
Впереди шел Риго, покуривая папиросу. Мистер Батист плелся за ним по пятам, не спуская с него глаз. Мистер Панкс замыкал шествие со шляпой под мышкой, предоставив свободу своим непокорным волосам, так как было очень жарко. Они подошли к подъезду.
– Вы, пара сумасшедших, – сказал Риго оглядываясь, – пока не уходите.
– Мы не собираемся уходить, – сказал мистер Панкс.
Ответив на эти слова мрачным взглядом, Риго постучал в дверь. Чтобы получше разыграть свою игру, он хватил изрядную дозу спиртного и теперь торопился начать. Не успел замереть отголосок его удара, как он снова принялся за молоток. После второго удара мистер Флинтуинч отворил дверь, и все трое вошли в переднюю. Риго, оттолкнув мистера Флинтуинча, отправился прямо наверх. Оба его спутника последовали за ним, мистер Флинтуинч замыкал шествие, и все четверо ввалились в комнату миссис Кленнэм. Здесь все оставалось по-старому, только одно из окон было открыто, и у этого окна сидела миссис Флинтуинч и штопала чулок. Все те же предметы лежали на столике, тот же умирающий огонь тлел в камине; тем же покрывалом была прикрыта постель, и сама хозяйка дома сидела на черном, похожем на катафалк диване, опираясь на ту же черную жесткую подушку вроде плахи.
И тем не менее в комнате чувствовалось что-то неуловимое, какие-то приготовления, как будто ее прибрали ради особенно торжественного случая. В чем заключались эти приготовления – никто не мог бы объяснить (так как каждый предмет в комнате находился на прежнем месте), не всмотревшись в лицо хозяйки, и то если бы знал это лицо раньше. Хотя каждая складка ее черного платья оставалась неизменной, хотя она сидела в той же застывшей позе, но легкое изменение в чертах ее лица и морщина на ее суровом лбу были так выразительны, что придавали новый характер всему окружающему.
– Кто это? – спросила она с удивлением, взглянув на спутников Риго. – Что им нужно?
– Вам интересно знать, кто это, милостивая государыня? – сказал Риго. – Черт побери, это друзья вашего сына, арестанта. Вам интересно знать, что им нужно? Убей меня бог, если я знаю. Спросите их самих.
– Вы, однако, сами сказали нам у подъезда, чтобы мы не уходили, – заметил Панкс.
– А вы отвечали, что и не собираетесь уходить, – возразил Риго. – Одним словом, сударыня, позвольте мне представить вам шпионов нашего арестанта, сумасшедших, правда, но шпионов. Если вы желаете, чтобы они присутствовали при нашем разговоре, вам стоит только сказать слово. Мне решительно все равно.
– С какой стати мне желать этого? – сказала миссис Кленнэм. – На что мне они?
– В таком случае, дражайшая миссис Кленнэм, – сказал Риго, бросаясь в кресло так грузно, что стены задрожали, – отпустите их. Это ваше дело. Это не мои шпионы, не мои негодяи.
– Слушайте, вы, Панкс, – сурово сказала миссис Кленнэм, – вы приказчик Кесби, вот и занимайтесь делами вашего хозяина, а не моими. Ступайте, да и этого тоже заберите с собой.
– Благодарствуйте, сударыня, – ответил мистер Панкс, – с удовольствием могу сказать, что ничего не имею против. Мы сделали все, что взялись сделать для мистера Кленнэма. Он постоянно беспокоился (особенно с тех пор, как попал под арест) насчет того, чтобы возвратить этого приятного джентльмена в то место, откуда он потихоньку удрал. Вот он отыскался. И я скажу этой гнусной роже, – прибавил мистер Панкс, – что, по моему мнению, мир не сделался бы хуже, если бы избавился от нее.
– Вашего мнения не спрашивают, – сказала миссис Кленнэм. – Ступайте.
– Весьма сожалею, что приходится оставлять вас в такой скверной компании, – сказал Панкс, – сожалею и о том, что мистер Кленнэм не может присутствовать здесь. Это моя вина.
– То есть его собственная, – заметила она.
