– Не ради денег, негодяй! – Она сделала судорожное усилие, как будто хотела встать, и даже почти поднялась на своих бессильных ногах. – Если Джильберт Кленнэм, впавший в детство перед смертью и вообразивший, будто на нем лежит обязанность вознаградить девушку, которую любил его племянник, – вознаградить за то, что он раздавил эту любовь, за то, что девушка помешалась от отчаяния и жила, всеми покинутая, – если, говорю я, в этом жалком состоянии он продиктовал мне, чья жизнь была омрачена ее грехом, – мне, вырвавшей из ее собственных уст признание в грехе, – приписку к завещанию, цель которой была вознаградить ее за якобы незаслуженные страдания, то неужели, исправив эту несправедливость, я сделала то же самое, что делаете вы и ваши товарищи каторжники, воруя друг у друга деньги?
– Время не терпит, сударыня. Берегитесь.
– Если бы дом был объят пламенем от основания до крыши, – возразила она, – я бы не вышла из него, пока не опровергла бы вас, который не видит разницы между моими справедливыми побуждениями и побуждениями убийц и воров.
Риго презрительно щелкнул пальцами почти у самого ее лица.
– Тысячу гиней красотке, которую вы уморили медленной смертью. Тысячу гиней младшей дочери ее покровителя, если бы у пятидесятилетнего старика родилась дочь, или (если бы не родилась) – младшей дочери его брата, когда она достигнет совершеннолетия, «в память о его бескорыстном покровительстве бедной покинутой девушке». Две тысячи гиней. Что? Вы никак не доберетесь до денег.
– Этот покровитель!.. – воскликнула она в бешенстве.
– Имя! Назовите его Фредериком Дорритом. Без уверток!
– Этот Фредерик Доррит был началом всего. Если бы он не занимался музыкой, если бы в дни его молодости и богатства в его доме не собирались певцы, музыканты и тому подобные дети Сатаны, которые поворачиваются спиной к свету и лицом к тьме, она могла бы остаться в своем низком состоянии и не поднялась бы над ним, чтобы быть низвергнутой. Но нет, Сатана вселился в этого Фредерика Доррита и убедил его, что ему представляется случай помочь бедной девушке, обладающей хорошим голосом. Он взялся ее учить. Тогда отец Артура, шедший суровым путем добродетели и втайне стремившийся к проклятым сетям, называемым искусством, познакомился с ней. И эта осужденная на гибель сирота, будущая певица, благодаря Фредерику Дорриту овладевает им, и я обманута и унижена… То есть не я, – прибавила она вспыхнув, – а кто-то больший, чем я. Что я такое!..
Иеремия Флинтуинч, который мало-помалу подбирался к ней и теперь стоял у нее под боком, не замеченный ею, скорчил особенно кислую гримасу и поправил свои гетры, как будто от этих слов у него забегали мурашки в ногах.
– Наконец, – продолжила она, – так как я кончаю и больше не буду говорить об этом, да и вы не будете, нам остается только решить, сделается ли эта тайна известной кому-нибудь, кроме нас четверых, наконец, когда я скрыла завещание с ведома отца Артура…
– Но не с согласия, как вам известно, – заметил мистер Флинтуинч.
– Кто говорит о его согласии? – Она вздрогнула, увидев Иеремию так близко от себя, и окинула его недоверчивым взглядом. – Вы так часто служили посредником между нами, когда он хотел предъявить эту бумагу, а я отказывалась, что, конечно, могли бы уличить меня, если б я сказала: с его согласия. Скрыв эту бумагу, я не уничтожила ее, но сохраняла у себя, в этом доме, в течение многих лет. Так как остальное состояние Джильберта перешло к отцу Артура, я всегда могла сделать вид, что нашла это новое завещание, изменив таким образом назначение этих двух сумм, но, помимо того, что мне пришлось бы при этом решиться на прямую ложь (великий грех), я не видела поводов к такому поступку. Это было возмездие за грех. Я сделала то, что мне предназначено было сделать, и вытерпела в этих четырех стенах то, что мне предназначено было вытерпеть. Когда бумага была наконец уничтожена (так я думала, по крайней мере) на моих глазах, эта девушка давно умерла, а ее покровитель, Фредерик Доррит, потерпел заслуженную кару: разорился и впал в идиотизм. У него не было дочери. Я отыскала его племянницу, и то, что сделала для нее, принесло ей больше пользы, чем деньги.
Помолчав с минуту, она прибавила, как бы обращаясь к часам:
– Она была невинна, и, может быть, я не забыла бы ее в своем завещании.
– Позвольте вам напомнить одну вещь, почтеннейшая, – сказал Риго. – Этот документик находился еще в вашем доме в тот день, когда наш друг арестант, мой товарищ по тюрьме, вернулся на родину из дальних стран. Напомнить вам еще кое-что? Певчая птичка, которую никогда не выпускали на волю, сидела в клетке под надзором нарочно приставленного стража, хорошо известного нашему старому пройдохе. Не расскажет ли наш старый плут, когда он видел его в последний раз?
