Верный Джон был на дежурстве, когда папа и мама Мигльс явились под вечер в сторожку. Он объявил, что мисс Доррит нет в тюрьме, но что она всегда бывает утром и вечером. Мистер Кленнэм поправляется медленно, и Мэгги, миссис Плорниш и мистер Батист ухаживают за ним поочередно. Мисс Доррит, наверно, придет вечером до звонка. Директор предоставил ей комнату наверху, где они могут подождать ее, если угодно. Считая неосторожным являться к Артуру без предупреждения, мистер Мигльс принял предложение, и они стали ожидать в комнате Крошки Доррит, поглядывая сквозь решетку на тюремный двор.
Вид этого жилища так подействовал на них, что миссис Мигльс начала плакать, а мистер Мигльс задыхаться. Он ходил взад и вперед по комнате, отдуваясь и тщетно стараясь освежить себя носовым платком, как вдруг дверь отворилась.
– Э, боже милостивый! – воскликнул мистер Мигльс. – Это не мисс Доррит. Смотри-ка, мать! Тэттикорэм!
Она самая. И в руках у нее был железный сундучок. Точно такой же сундучок Эффри видела в своем первом сне под мышкой двойника, который унес его из дому. Тэттикорэм поставила его на пол у ног своего старого господина, и бросилась на колени, восклицая не то в восторге, не то в отчаянии, полуплача-полусмеясь:
– Простите, мой добрый господин, возьмите меня опять, моя добрая госпожа, вот я пришла к вам.
– Тэтти! – воскликнул мистер Мигльс.
– Вы его искали, – сказала Тэттикорэм. – Вот он. Я сидела в соседней комнате и видела вас. Я слышала, как вы спрашивали о нем, слышала, как она отвечала, что у нее ничего нет. Но я была там, когда он оставил этот ящик, и вот взяла его ночью и унесла. Вот он.
– Но, дитя мое! – воскликнул мистер Мигльс, задыхаясь сильнее прежнего. – Как же ты добралась сюда?
– Я приехала на пароходе вместе с вами. Я сидела, закрывшись платком, на другом конце. Когда вы взяли на пристани карету, я взяла другую и поехала за вами. Она бы ни за что не отдала его, раз вы сказали, что он вам нужен: скорее бросила бы в море или сожгла, но вот он здесь.
Это «вот он здесь» звучало невыразимым восторгом.
– Она не хотела, чтобы он оставлял его, это я должна сказать; но он оставил, и я знаю, что раз вы спросили о нем и она отрицала это, то уж ни за что бы не отдала его вам. Но вот он здесь. Дорогой господин, дорогая госпожа, возьмите меня опять к себе и называйте прежним именем. Возьмите меня хоть ради этого ящика. Вот он здесь.
Папа и мама Мигльс никогда так не заслуживали этих названий, как принимая под свое покровительство заблудшую овечку.
– О, я была так несчастна, – воскликнула Тэттикорэм, заливаясь слезами, – так несчастна и так раскаивалась! Я боялась ее с первой нашей встречи. Я знала, что она приобрела власть надо мной только потому, что понимала мои недостатки. Во мне гнездилось безумие, и она всегда умела его вызвать. Когда я приходила в такое состояние, мне казалось, что все против меня за мое рождение, и чем ласковее ко мне относились, тем сильнее я злилась. Мне казалось, что они торжествуют надо мной и нарочно делают так, чтобы я завидовала им, хотя я знаю и даже тогда знала, что у них ничего подобного и в мыслях не было, и моя милая барышня не так счастлива, как бы ей следовало быть, а я ушла от нее. Какой грубой и неблагодарной она должна считать меня! Но вы замолвите ей за меня словечко и попросите ее простить меня, как и вы простили? Потому что теперь я не так дурна, как была прежде. Нет, я и теперь дурна, но, право, не так, как прежде. Я видела мисс Уэд все это время – точно мой портрет постарше. Она все перетолковывает навыворот и в самом лучшем видит только дурное. Она была передо мной все время, и все время старалась сделать меня такой же несчастной, подозрительной и злобной, как она сама. Я не говорю, что ей нужно было много хлопотать об этом, – воскликнула Тэттикорэм в сильнейшем порыве отчаяния, – потому что я и без того зла! Я хочу только сказать, что после всего, что я испытала, я надеюсь уже быть не такой дурной, как раньше, а сделаться понемногу лучше. Я буду стараться. Я не остановлюсь на двадцати пяти. Я буду считать до двух тысяч пятисот, до двадцати пяти тысяч.
Снова отворилась дверь, и Тэттикорэм замолчала; вошла Крошка Доррит, и мистер Мигльс с гордым удовольствием вручил ей сундучок, и ее кроткое лицо озарилось радостной улыбкой. Теперь тайна была обеспечена. Она сохранит про себя все, что касалось ее самой; он никогда не узнает о ее потере, со временем он узнает все то важное, что касается его самого, но никогда не узнает о том, что касается только ее. Все это прошло, все прощено, все забыто.
– Ну-с, дорогая мисс Доррит, – сказал мистер Мигльс, – я деловой человек или, по крайней мере, был деловым человеком, и в качестве такового намерен, не теряя времени, принять меры. Заходить ли мне к Артуру сегодня?
– Я думаю, лучше не сегодня. Я схожу к нему и узнаю, как он себя чувствует, но думаю, что лучше отложить ваше посещение до завтра.
