Неизменная в своей угрюмой нищете и заботе, равнодушная ко всем временам года, тюрьма не принимала участия в этих красотах. Пусть распускаются и увядают цветы, ее камни и решетки всегда подернуты одинаковой плесенью и ржавчиной. Но Кленнэм, прислушиваясь к тихому голосу, читавшему вслух, слышал в нем все, о чем говорит мать-природа, все утешительные песни, которые она напевает человеку. С первых дней детства он не знал другой матери; она одна пробуждала в нем безотчетные и радостные надежды, светлые мечты, сокровища нежности и смирения, скрытые в тайниках человеческой фантазии; она пробудила к жизни семена, таившиеся в первых детских впечатлениях и разросшиеся в цветущие дубравы, укрывавшие его от иссушающих ветров. И в звуках нежного голоса, читавшего вслух, ему слышались отголоски всех этих впечатлений, нашептывавших о любви и милосердии.
Когда голос умолк, он закрыл рукой лицо, сказав вполголоса, что свет режет ему глаза.
Крошка Доррит отложила в сторону книгу и тихонько задернула занавеску. Мэгги сидела за шитьем на своем старом месте. В комнате стало темнее, и Крошка Доррит пододвинула свой стул поближе к нему.
– Скоро все это кончится, дорогой мистер Кленнэм. Мистер Дойс пишет самые утешительные письма, и, по словам мистера Рогга, эти письма принесли большую пользу; теперь (когда первое возбуждение улеглось) все отзываются о вас так хорошо, с таким уважением, что, наверно, скоро все уладится.
– Милая девушка, милое сердце, мой добрый ангел!
– Вы совсем захвалите меня; хотя мне так отрадно слышать, когда вы говорите обо мне так ласково и так искренно, – сказала Крошка Доррит, поднимая на него глаза, – что я не в силах просить вас перестать.
Он прижал ее руку к своим губам.
– Вы были здесь много, много раз, когда я не видал вас, Крошка Доррит?
– Да, я заходила сюда иногда, хотя не входила в комнату.
– Очень часто?
– Довольно часто, – робко сказала Крошка Доррит.
– Каждый день?
– Кажется, – ответила Крошка Доррит после некоторого колебания, – я заходила сюда по два раза в день.
Он мог бы выпустить ее руку после того, как еще раз с жаром поцеловал ее, но рука, слегка дрожавшая в его руке, как будто просила, чтобы ее удержали. Он взял ее обеими руками, и она нежно прижалась к его груди.
– Милая Крошка Доррит, не только мое заключение скоро кончится, вашему самопожертвованию тоже должен прийти конец. Мы должны расстаться и пойти каждый своим путем. Вы помните наш разговор сразу же после вашего приезда из-за границы?
– О да, помню. Но с того времени многое… Вы совсем здоровы?
– Совсем здоров.
Рука, которую он держал, подвинулась ближе к его лицу.
– Вы чувствуете себя достаточно крепким, чтобы выслушать, какое огромное состояние досталось на мою долю?
– О да, я с радостью выслушаю вас. Никакое состояние не может быть слишком велико или хорошо для Крошки Доррит.
– Мне давно хочется рассказать вам. Мне ужасно хочется, ужасно хочется рассказать вам. Вы решительно отказываетесь взять его?
– Никогда.
– Ни даже половины его?
– Никогда, милая Крошка Доррит.
Она молча взглянула на него, и он заметил в ее любящем взгляде выражение, которого не мог понять: казалось, она готова была залиться слезами, и вместе с тем глаза ее светились гордостью и счастьем.
– Вас огорчит то, что я расскажу о Фанни. Бедняжка Фанни потеряла все свое состояние. Теперь у них остается только жалованье ее мужа. Все, что папа дал ей в приданое, погибло так же, как и ваши деньги. Ее состояние попало в те же руки и погибло все.
Артур был скорее раздосадован, чем удивлен.
– Я не думал, что дело так плохо, – сказал он, – хотя подозревал, что потери должны быть велики, имея в виду родство ее мужа с банкиром.
– Да. Все погибло. Мне очень жаль бедняжку Фанни, очень, очень, очень жаль бедняжку Фанни и моего бедного брата тоже.
– Разве и он доверил свое состояние в те же руки?
– Да. И оно все погибло… Как вы думаете, велико ли теперь мое состояние?
Он взглянул на нее с тревогой, и она отняла руку и прижалась лицом к его груди.
– У меня ничего нет. Я так же бедна, как в то время, когда жила здесь. Папа для того и приезжал в Англию, чтобы поместить все свое состояние в те же руки, и все оно пропало. О мой дорогой и лучший друг, уверены ли вы теперь, что не захотите разделить со мной мое состояние?
Он обнял ее, прижал к своему сердцу, и, чувствуя его слезы на своей щеке, она обвила его шею нежными руками.
