Поразительное зрелище бренности человеческих надежд представлял собой этот влюбленный в высоком цилиндре, нахлобученном на глаза, с завороченным вверх, как при сильном дожде, бархатным воротником, в сюртуке цвета чернослива, застегнутом на все пуговицы, чтобы не видно было шелкового жилета с золотыми цветочками, с тросточкой, неумолимо увлекавшей его домой, куда он пробирался по самым глухим переулкам, сочиняя новую эпитафию следующего содержания для надгробной плиты на кладбище Святого Георга: «Здесь лежат бренные останки Джона Чивери, который, не совершив ничего, достойного упоминания, умер в конце 1826 года с разбитым сердцем, умоляя при последнем издыхании, чтобы над его прахом начертали имя Эми, что и было исполнено его огорченными родителями».
Любопытное зрелище представляли собой братья Уильям и Фредерик Дорриты, когда они вместе прогуливались по двору Маршалси. Ходили они, конечно, по стороне аристократической, так как Отец Маршалси очень редко показывался у своих детей, на стороне бедных; это случалось по воскресным, праздничным дням и вообще в торжественных случаях, которые он знал с удивительной точностью: в эти дни он обыкновенно возлагал руки на головы детей и благословлял этих юных несостоятельных должников с особенной торжественностью.
Фредерик, свободный, был так дряхл, сгорблен, вял и изможден, Уильям, заключенный, был так изящен, учтив, снисходителен и полон сознания важности своего положения, что уже в этом одном отношении братья представляли достопримечательное зрелище.
Они прогуливались по двору вечером в то самое воскресенье, когда Крошка Доррит объяснялась со своим обожателем на Железном мосту. Дела государственные были покончены, прием прошел благополучно, несколько новых посетителей были представлены, три с половиной шиллинга, случайно забытые на столе, случайно превратились в двенадцать шиллингов, и Отец Маршалси мирно покуривал сигару. Стоило поглядеть на него, когда он прогуливался взад и вперед, приноровляя свои шаги к медлительной походке брата, но отнюдь не гордясь своим превосходством: напротив, в каждом колечке дыма, вылетавшего из его уст, сказывалось внимание, снисходительность, участие к этому жалкому дряхлому существу.
Его брат Фредерик, сгорбленный, с мутным взглядом, трясущимися руками, послушно плелся рядом с ним, принимая его покровительство, как принимал он все, что случалось с ним – путником, заблудившимся в лабиринте этого мира. По обыкновению он держал в руке пакетик из серой бумаги, откуда по временам доставал маленькую понюшку табаку. Расправившись кое-как с ней, он не без удивления бросал взгляд на брата, опираясь на его руку, и снова плелся, до следующей понюшки, останавливаясь иногда и оглядываясь растерянно, точно недоумевая, куда девался его кларнет.
С наступлением вечера посетители стали исчезать, но все-таки на дворе было еще много народу, так как члены общества провожали своих гостей до привратницкой. Прогуливаясь по двору, Уильям, заключенный, грациозно приподнимал шляпу в ответ на поклоны и с заботливым видом предостерегал Фредерика, свободного, когда тому грозила опасность столкнуться с кем-нибудь или наткнуться на стену. В общем, члены общежития не отличались чувствительностью, но даже они находили зрелище двух братьев достойным удивления.
– Ты сегодня немножко того, Фредерик? – заметил Отец Маршалси. – Что с тобой?
– Что со мной? – Он на мгновение встрепенулся, затем снова опустил глаза и понурил голову. – Нет, Уильям, нет, ничего!
– Если бы ты немножко прифрантился, Фредерик.
– Да-да! – торопливо ответил тот. – Но я не могу, не могу. Что говорить об этом. Все это прошло.
Отец Маршалси взглянул на проходившего мимо члена коллегии, с которым был на дружеской ноге, точно хотел сказать: «Совсем опустился старик; но это мой брат, сэр, мой брат, а голос природы могуч!», и избавил брата от столкновения с насосом, потянув его за изношенный рукав. Он был бы идеалом братской любви, дружбы и философии, если бы избавил брата от разорения – вместо того чтобы навлечь на него это бедствие.
– Я, кажется, устал, Уильям, – сказал предмет его нежных попечений, – пойду-ка спать.
– Милый Фредерик, – ответил тот, – я не стану удерживать тебя: не хочу, чтобы ты жертвовал ради меня своими привычками.
– Должно быть, поздний час, духота и годы обессиливают меня, – сказал Фредерик.
– Дорогой Фредерик, – возразил Отец Маршалси, – достаточно ли ты заботишься о себе? Ведешь ли ты такой правильный, регулярный образ жизни, как я, например? Не говоря о той маленькой странности, на которую я сейчас намекал, пользуешься ли ты как следует моционом и свежим воздухом? Здесь, например, очень удобное место для прогулок. Почему бы тебе не пользоваться им более регулярно?
– Ах-ха, – вздохнул Фредерик. – Да, да, да, да.
