Она утешала его; просила простить ей, если нарушила чем-нибудь свой долг, говорила – видит бог, искренно, – что уважает его не меньше, чем уважала бы, если бы он был любимцем судьбы, признанным всем светом. Когда его слезы высохли, когда он перестал всхлипывать и терзаться стыдом, когда к нему вернулось обычное настроение духа, она разогрела остатки ужина и, усевшись подле него, радовалась, глядя, как он ест и пьет. Теперь он снова выглядел величественным, в своей черной бархатной шапочке и старом сером халате, и отнесся бы ко всякому члену коллегии, который заглянул бы к нему попросить совета, как великий лорд Честерфилд [36] или великий мастер этических церемоний Маршалси.
Стараясь поддержать его в этом настроении, она завела речь о его гардеробе, и он благосклонно согласился, что рубашки, которые она собирается сшить, были бы весьма желательны, так как старые совсем износились, да и всегда были плохого качества. Разговорившись и будучи в благоразумном настроении духа, он обратил ее внимание на сюртук, висевший у двери, заметив, что Отцу Маршалси не следовало бы подавать дурной пример своим детям, и без того склонным к неряшливости, являясь к ним с протертыми локтями. Он пошутил также насчет своих сапог, но, говоря о галстуке, принял серьезный вид и благосклонно разрешил ей купить новый, как только у нее заведутся деньги.
Пока он курил сигару, она сделала ему постель и прибрала комнату. Чувствуя усталость вследствие позднего времени и недавнего волнения, он встал с кресла, благословил ее и пожелал спокойной ночи. За все это время он ни разу не вспомнил о ее платье, ее башмаках, ее нуждах. Никто, кроме нее самой, не мог быть таким беззаботным в отношении себя.
Он несколько раз поцеловал ее, приговаривая:
– Господь с тобой, милочка! Покойной ночи, голубка!
Но ее нежное сердце было так потрясено предыдущей сценой, что она не решалась оставить его одного, опасаясь нового припадка уныния и отчаяния.
– Милый отец, я не устала; можно мне вернуться, когда вы ляжете, и посидеть около вас?
Он спросил с покровительственным видом: разве ей скучно одной?
– Да, отец.
– Ну так приходи, дорогая моя.
– Я буду сидеть тихонько, отец.
– Не беспокойся обо мне, милочка, – сказал он с безграничным великодушием. – Возвращайся, возвращайся.
Когда она вернулась, он, по-видимому, уже заснул. Она тихонько поправила огонь, чтобы не разбудить его, но он услышал и спросил, кто тут.
– Это я, Эми.
– Эми, дитя мое, поди сюда. Я хочу сказать тебе несколько слов.
Он слегка приподнялся на постели. Она опустилась подле него на колени, чтобы быть поближе к его лицу, и взяла его руки в свои. О, отец просто и Отец Маршалси – оба сказывались в нем в эту минуту.
– Дорогая моя, тебе досталась на долю тяжелая жизнь: ни подруг, ни развлечений, вечные заботы…
– Не думайте об этом, милый. Я сама не думаю.
– Тебе известно мое положение, Эми. Я не много мог сделать для тебя, но все, что мог, я сделал.
– Да, дорогой, – подтвердила она, целуя его. – Я знаю, знаю.
– Я живу здесь уже двадцать третий год, – продолжил он с невольным вздохом, в котором оказывалась не столько грусть, сколько самодовольство. – Все, что я мог сделать для своих детей, я сделал. Эми, милочка, ты мое любимое дитя, о тебе я думал больше всех, и все, что делал для тебя, я делал охотно и без ропота.
Только та мудрость, которой доступны ключи от всех сердец и всех тайн, может представить себе, до какого самообмана способен доходить человек, особенно упавший так низко, как этот. Вот он лежал теперь, с влажными ресницами, спокойный, величественный, выкладывая свою позорную жизнь, точно какое-то приданое верной дочери, на которую так тяжко обрушились его несчастья и чья любовь спасла его от окончательного падения.
Эта дочь не сомневалась, не опрашивала: ей слишком хотелось видеть его в ореоле. «Бедный», «милый», «голубчик», «любимый», «ненаглядный» – только эти слова она и находила для него, уговаривая успокоиться.
Она оставалась при нем всю ночь. Точно желая загладить тяжелую обиду, она сидела подле него, нежно целуя время от времени и шепотом называя ласковыми именами. По временам она отодвигалась так, чтобы свет от камина падал на его лицо, и спрашивала себя, не похож ли он теперь на того, каким был в дни своего счастья и благополучия, – так подействовали на ее воображение его слова о том, что утраченное выражение может вернуться к нему в минуту смерти. И при мысли об этой ужасной минуте она опускалась на колени подле его кровати и молилась:
– О, пощади его жизнь! О, сохрани его для меня! О, снизойди к моему милому, исстрадавшемуся, измученному, изменившемуся, милому, милому отцу!
