Подойдя вплотную к огненному столпу, Громов холодно отвечает:
– Я мертвец. У меня ничего этого нет. И самого себя нет. Меня нет, – и кинув пронзительный взгляд на одержавшего победу соперника, злорадно добавляет: – И ты тоже мертвец...
С этими словами он ныряет в пламенеющий колодец, и огонь так быстро пожирает его, что даже лёгкого стона не доносится до стоящих наверху. В тишине нарождающегося дня лишь гудит, потрескивая, алое пламя.
***
Медленно, почти незаметно костер, пылающий над каменным колодцем, меняет свой цвет: огненно-багровый, бледнея, перерождается и переходит в жарко-оранжевый, затем в лучезарно-жёлтый и наконец в сияющий белый. И пройдя сквозь самое сердце белого сияния, на почерневший от крови снег спускается призрак Катарины. Её красное платье, тёмные косы, карие глаза резко выделяются на фоне ослепительно-белого пламени. Но вот все цвета, словно притянутые магнетической силой, один за другим слетают с нее, растворяясь в очистительном огне, и она становится живым сгустком белого света.
Уже не разглядеть черт лица, но голос всё ещё звучит: «Кънѩѕь Нєваръ имѣаше три съıнъı да ѥдинъ приблѫдєнъ вънѹкъ без имєнє...» (У князя Невара было три сына и один приблудный внук без имени...) Звучит как мелодичный шёпот или пение. Сноп света проходит сквозь застывших в безмолвии Бэлу и Драгана. Они не успевают оглянуться, как призрачное сияние, затрепетав, сливается с белёсой изморозью, висящей в стылом воздухе, с гаснущим рожком прозрачной луны, с укрытой серебристым снегом далью. А песня, распавшись на шорохи и шелесты, разлетается на невесомых крыльях утреннего ветра.
Бэла и Драган разом опускаются на пол смотровой площадки. Перед ними вновь пляшут ярко-красные языки пламени. Бэла прижимается спиной к каменной стене и, прикрыв воспаленные глаза, делает несколько глубоких размеренных вдохов. Осунувшееся лицо выдает крайнюю степень усталости. Тени, залёгшие у глаз и носа, прибавляют ей лет.
Драган между тем задумчиво рассматривает рану на животе, а затем обводит напряженным взглядом смотровую площадку. Поодаль валяется его куртка, рядом с ней – рюкзак. Пристально глядя на него, Драган словно бы решает что-то для себя и в итоге, обессиленно откинувшись назад, как и Бэла, наваливается спиной на стену.
– Ты всё-таки спрыгнул с башни? Что там было? – слышится слабый голос Бэлы.
– Трудно объяснить. Это как бы изнанка мира, – глухим, но ровным голосом отзывается Драган.
– Ад?
– Нет, это другое.
– А можно посмотреть? – Бэла открывает глаза и поворачивается в сторону Драгана. А тот смотрит в небо:
– Ночь кончилась, теперь туда не попасть.
– Ладно, – огорченно произносит Бэла, – Ну, может, завтра ночью...
– Человеку в одиночку туда не попасть, – ледяным тоном отрезает Драган.
Неумело скрывая разочарование, Бэла всё-таки интересуется:
– Зачем же тогда он хотел, чтобы я спрыгнула?
– Если бы ты прыгнула, я бы увидел это с той стороны. Хотел меня выманить.
Наконец он переводит взгляд на Бэлу. Хотя тёмные пряди волос частично скрывают рану, всё равно лицо его выглядит жутко: одна половина настолько бледна, что почти не отличается цветом от свежевыпавшего снега, а другая – залита густой чёрной кровью, под маской которой Драган ещё меньше похож на человека, чем Громов с разорванной щекой.
– Спасибо, – произносит он, глядя Бэле прямо в глаза, на что она отвечает кратким кивком и опускает голову.
– И ты узнала обо всем этом из снов?
– Ну-у, как мне объяснили, это были не совсем сны. В общем, Гром, сам того не подозревая, дал мне подсказки.
Драган глубокомысленно качает головой, глядя в пустоту перед собой. Бэла бросает на него нерешительный взгляд:
– Он готов был убить тебя, хотя знал, что ты его сын.
– Обоюдно, – отрешенно добавляет вампир.
– Но ты ведь...
Драган не дает ей закончить фразу:
– Я знал, узнал, когда в первый раз попал на теневую сторону, – он снова обращает к Бэле свой взгляд, и пронзительный блеск его безжизненного зрачка лишь подчеркивает жестокость слов.
Бэла задумчиво:
– Но ты ничего не писал об этом.
– Кажется, да. Но я писал из малодушия. О том, что стыдно было забыть и нестерпимо помнить. А то, что питает мою ненависть, всегда остается при мне.
Бэла некоторое время удрученно молчит, видимо, подавленная беспощадной холодностью сказанного. Однако, поколебавшись, она несмело спрашивает:
– А Катарину ты не вспомнил?
Он отвечает не сразу:
– Нет... Единственная семья, которую я помню, это мой дед, точнее двоюродный дед.
Бэла с волнением поясняет:
– А я догадалась по твоим глазам...
Не дослушав, Драган усмехается:
– Надо же, глаза выдают мои тайны! Что ж, одного уже нет, значит, тем лучше.
– Было лучше с двумя, – осторожно вставляет Бэла.
– Быстро же ты меняешь свое мнение! – саркастически замечает Драган.
– Что?! – незамедлительно возмущается девушка, но сейчас же припоминает: – А! Тогда я разозлилась. И у меня была причина!
– Да, ты разозлилась, потому что узнала, что я питаюсь человеческой кровью и моими стараниями умерли многие тысячи человек, – услужливо поясняет вампир, и в его холодном взгляде вспыхивает злая ирония.
