Нос и челюсть Лиама практически полностью зажили. А вот под его тёмными глазами залегли синяки. Похоже, он мало спал, и я надеялась, что это было из-за меня… из-за того, что он сделал. Я сжала бёдра, вспомнив, как он обнюхал меня, и у меня появилось желание снова дать ему пощёчину.
— Несс?
Я притворилась, что не услышала его. Моё сердце быстро забилось — слишком быстро — я начала двигаться по помещению, водя рычащим пылесосом по всему полу, даже там, где я уже прошлась. Как бы я хотела засосать его в шланг пылесоса.
Я услышала, как он тяжело вздохнул, и мои внутренности вспыхнули от негодования. Боковым зрением я заметила, что он шагнул в мою сторону. Я отошла. Наконец, он понял намёк и вышел из гостиной. Мне понадобилось несколько минут, чтобы выровнять дыхание.
Я выключила пылесос и покатила его назад. Проходя через двухуровневое помещение, я заметила на одном из диванов вещи, которых там раньше не было.
Мою сумку и туфли.
Убедившись, что в дверях никого не было, я подошла к дивану и проверила содержимое сумки. Я даже открыла кошелек. У меня было немного налички, но вся она была на месте. Я достала телефон, ожидая, что он умрёт за ночь, но батарея была полностью заряжена. Вероятно, Лиам зарядил его, чтобы изучить его содержимое. Конечно же, мой телефон был защищён паролем, но в качестве пароля я использовала дату своего рождения — не нужно было быть великим учёным, чтобы взломать его.
На телефоне было два текстовых сообщения.
Одно от Эвереста: Тебя надо забрать?
Одно от Августа: Слышал, что ты все ещё участвуешь в соревновании. Что происходит? Позвони мне.
Я не стала отвечать ни на одно из них. Я засунула телефон обратно в сумку, вернула пылесос в кладовку и убралась на террасе. Когда я закончила, я заглянула на кухню, чтобы поесть. Во время обеда я спросила Эвелин, не может ли она прогуляться со мной: к моему старому дому.
И хотя она не сразу ответила, в итоге она согласилась. Был ещё день, когда мы вышли из гостиницы и направились по длинной извилистой дороге, которая заканчивалась тупиком.
— Как-то зимой я поскользнулась на льду и упала с холма. Мама чуть сознание не потеряла, когда меня увидела. Все мои щёки были изодраны.
— Это было так же ужасно, как тогда, когда ты вернулась ко мне в субботу?
Я виновато улыбнулась ей.
— Наверное, нет.
Она взяла меня под руку, её больная нога замедляла нас. Меня беспокоило то, как шуршали камни под её кроссовками — она даже не могла поднять больную ногу.
— Тебе очень тяжело идти?
— Нет. Это даже полезно для ноги.
Концы маминого шарфа, которым Эвелин подвязала хвост на голове, развевались на лёгком ветру.
— Я мало занимаюсь, и она становится деревянной.
Я пнула камешек, который беззвучно упал в пучок выгоревшей травы. Когда-то эта дорога была гладкой, но теперь она была покрыта выбоинами. Я надеялась, что тот, кто владел сейчас моим домом, содержал его в более аккуратном состоянии, чем дорогу, которая вела к нему.
Когда вдалеке показалась черепичная крыша, моё сердце ускорилось, как и мой шаг. Но потом я вспомнила про ногу Эвелин и замедлилась.
Дым не клубился из трубы. Но ведь сейчас было лето.
Когда мы подошли к дому, я рассказала Эвелин историю о том, как запрещала родителям зажигать огонь на Рождество, поскольку боялась за бедного Санту. Я верила в его существование, пока мы не уехали в Лос-Анджелес. Раз уж оборотни существовали, почему Санта не мог существовать?
Багряно-серые каменные стены были покрыты пятнами мха, так что дом теперь напоминал ведьмино жилище… если конечно в жилищах ведьм были разбитые окна.
Я нахмурилась, посмотрев на осколки стекла.
— Вся эта земля принадлежала твоей семье?
Эвелин провела пальцем по крупным сиреневым цветам глицинии, которая оплела балки нашего крыльца и наполняла воздух своим терпким ароматом. Эта лиана зацвела только через несколько лет после того, как мама посадила её. Однажды летом сиреневые и розовые цветы осыпали её.
Пчёлы лениво порхали вокруг цветков. Я заглянула в одно из разбитых пыльных окон. В доме не было ни следа жизнедеятельности. Он был заброшен.
— Это была моя спальня, — сказала я Эвелин.
Предыдущие владельцы сняли мятные обои со стен и покрасили их в цвет подсолнуха, но пол был такого же бледно-медового цвета с царапинами, от которых им не удалось избавиться. Я вспомнила, что их оставила именно я, когда перевоплотилась в первый раз.
Единственное, что сохранилось в комнате — это встроенный шкаф, дверцы которого были открыты и напоминали разверстый беззубый рот.
— А здесь? — спросила Эвелин.
Я подошла к ней.
— Это была комната родителей.
В комнате остались только голый пружинный блок и железное основание кровати. Как и моя комната, она была пустой и грязной. Моё сердце сжалось от воспоминаний, возникших в моей голове: розовые простыни, пространство между их тёплыми телами, мягкие губы у меня на лбу, пальцы, лениво теребящие мне волосы.
Они осыпали меня — их единственного ребёнка — бесконечной любовью и нежностью.
