– А себя считал судьей и палачом? – Сципион нахмурился: – Пытки я еще могу понять, но зачем использовать клеймо? Оно привело вас к кораблю и его экипажу.
Я вздохнул, потому что сам много над этим размышлял.
– Возможно, мы ищем рациональность там, где ее нет. Вернее, мотив мог быть рациональным, но совершивший это человек просто наслаждался убийством. Возможно, хотел оставить свою метку. Похоже, участие в работорговле затягивает человеческие души во тьму.
Я вспомнил дневник Вогэна, этот его безмолвный мучительный крик.
– Вы считаете нашего убийцу сумасшедшим?
– Я думаю, что он может быть не совсем в здравом уме. А иначе как он мог совершить то, что совершил?
Сципион какое-то время молчал.
– Когда я только оказался на Доминике, больше всего на свете мне хотелось сбежать. Я видел, как наказывают тех, кто не выполняет приказы, и как награждают тех, кто выполняет. Я выбрал второй путь – жополиза, как вчера вечером красноречиво выразилась Ямайка Мэри. Когда мне исполнилось шестнадцать, меня сделали надзирателем. Я бил людей кнутом, я привязывал их к столбам, я пытал.
Я изучал его напряженное, изрезанное морщинами лицо.
– Вы пытались сбежать из рабства единственным возможным способом. Никто не вправе вас обвинять.
– Люди, которых я порол и пытал, обвиняли меня. Но это не относится к делу. Я лишь хочу сказать, что действие может одновременно быть ужасающим и рациональным.
– Вы утверждаете, что есть что-то рациональное в том, чтобы клеймить человека перед тем, как перерезать ему горло? – спросил я. – Я этого не вижу. Вы когда-нибудь читали Спинозу?
– Давайте предположим, что нет, – ответил Сципион.
– Он считал эмоции врагом рационального мышления. Большинство людей редко задумываются о том, как эмоции влияют на их решения. Они считают, что действуют рационально, но на самом деле это не так. В самых крайних случаях эмоции могут полностью завладеть человеком. Его рассуждения становятся не только иррациональными, но и опасными. Я встречал таких людей в Америке – со шрамами от внутренней борьбы. Они обрели вкус к убийствам, потеряли связь с той частью себя, которая контролирует низменные желания. По виду они вполне здоровы, кажутся нормальными, но, боюсь, на самом деле они совершенно безумны.
Сципион нахмурился:
– Разве эмоции не могут привести нас к лучшему образу мышления? А как насчет любви, например? Или чести?
– Спиноза так не думал. Он никогда не был женат, не имел детей. На первое место он ставил интеллектуальную любовь.
– Это кажется мне унылым и безрадостным существованием.
– Согласен.
Я произнес это так, что он задумался на мгновение.
– Вы женаты, капитан Коршэм?
– Почти четыре года.
– Дети?
– Сын, Габриель. Ему еще нет и двух лет.
В его взгляде мелькнула легкая отрешенность.
– Детство было самым счастливым временем в моей жизни. Я родился в племени рыбаков, в глубине материка. Мы любили танцевать. Я помню, как мой брат кружился в танце. Сколько было смеха.
– Вы никогда не думали вернуться в Африку?
– Куда? Мою деревню уничтожили. Вся моя семья мертва. И в Африке я буду таким же странным существом, как здесь.
– Ваш брат тоже умер?
– Да, нас захватили вместе. Мне было восемь, а ему девять. Нас отвезли в порт Уиды, где держали рабов. Из окна нашей камеры мы видели невольничьи корабли, стоявшие на якоре в море. Адебайо думал, что это гигантские рыбы, которые готовятся проглотить нас. Он разбил голову о стену, предпочтя такую смерть встрече со своим страхом.
– Мне очень жаль.
Его лицо исказила боль.
– Мне все труднее и труднее вспомнить, что было до этого. Иногда я задумываюсь, настоящие ли это воспоминания или я придумал их. Может, когда у меня появятся свои дети, я все вспомню.
– Прекрасная цель. – Я поднял бокал. – Сначала нужно найти подходящую женщину.
– Да, я понимаю. – Он смотрел в бокал с вином. – Нужен дом, тепло семейного очага. Тепло женщины. Это настоящий рай.
– Для некоторых – рай. Для других – ад. – Я думал про семью Манди. И про свою собственную.
– Нет, если на то Божья воля. – Он печально улыбнулся мне. – А в аду я уже был. Он называется Средний путь.
Мы отвлеклись от того, что Сципион узнал про Фрэнка Дрейка, и я уже собирался вернуть разговор в это русло, когда снизу донесся полный паники крик:
– Конюшня горит! Во дворе пожар!
Я бросился к окну и увидел языки пламени и густой черный дым во дворе. Зефир! В два шага я оказался у двери.
Внизу царил хаос. Никто не хотел остаться в таверне и быть отрезанным стеной огня. Я с трудом пробился сквозь толпу мужчин, которые пытались добраться до двери. Наконец я выскочил во двор и резко остановился при виде открывшегося зрелища.
Большой круг был выложен из поленьев, пропитанных китовым жиром – в воздухе стоял прогорклый запах рыбы. Они весело пылали, а лошади, чувствуя запах дыма, били копытами и ржали в своих стойлах. То, что я увидел в центре круга, было совсем не таким веселым. Я прикрыл лицо от огня и дыма, убедиться в том, что я действительно это видел. Отрубленную голову Яго, собаки Натаниеля Гримшоу.
