Три Сотни благодарили за свою силу Йохана Корина, называя его Божественным Заступником, обменявшим собственную жизнь на магические силы для своих последователей. Они объявили мир смертных своим. Молодые и всемогущие, они спали, с кем хотели, и там, где хотели. Поначалу их не волновало, что магическая сила детей от смешанных браков уменьшалась с каждым поколением, однако по мере того, как их потомки расселялись по Юросу, становясь феодалами, их понимание природы собственной силы росло. Они основали коллегии, чтобы учить друг друга, и церковь, чтобы проповедовать собственную божественность черни.
Теперь, пять веков спустя, кровь Благословенных Трех Сотен текла в жилах тысяч. Эти люди и были магами. Воплощением их власти была императорская династия, потомки Сертена, занявшего место Корина после преображения. Ныне правил император Констант Сакрекёр. Да и сам Гайл вел свою родословную напрямую от одного из Трех Сотен. «Я часть всего этого, – подумал он. – Я – маг, хотя еще я из Нороса». Он взглянул на Белония Вульта и Адамуса Посоха. Они тоже были магами. Правителями Урта.
Адамус жестом указал на дальний край Плас д’Аккорд так, словно был конферансье на каком-то представлении. Там стояла огромная статуя Коринея, раскинувшего руки, – такого, каким его нашли наутро после Преображения: мертвого, с кинжалом сестры в сердце. Каждый из Трех Сотен утверждал, что Корин говорил с ним после своей смерти, оставив ему указания. Некоторые заявляли, что им были видения его сестры Селены, выкрикивавшей мерзости, хотя, придя в себя на рассвете среди мертвых легионеров, они так ее и не нашли. Их рассказы стали Писанием: Йохан провел их через преображение, после чего был убит своей алчной сестрой Селеной. Он был Божьим сыном, а она – ведьмой-блудницей Погибели. Он стал повсеместно почитаемым Коринеем Спасителем, она – Коринеей Проклятой.
Грудь огромной статуи Коринея вспыхнула розово-золотым светом. Мерцая, он усиливался с каждой секундой. Раздался полный восторженного предвкушения голос толпы. Свет становился все ярче и ярче, заливая площадь своим сиянием. Гайл видел, что лица многих собравшихся были мокрыми от слез.
В розоватом свете появилась женская фигура, одетая в белое платье, казавшееся обманчиво простым, пока Адамус не прошептал, что оно было полностью сделанным из бриллиантов и жемчуга. Фигура медленно вышла на платформу в виде гигантского золотого кинжала, пронзавшего сердце статуи: женщина, которую вот-вот объявят святой. Толпа издала восхищенный всхлип, так, словно исполнение всех их надежд и мечтаний зависело от нее одной. Они вновь вздохнули, когда женщина шагнула с золотого кинжала в пустоту и, воспарив в воздухе, проплыла примерно в шестидесяти футах над толпой к королевской ложе. Люди приветствовали этот простой трюк, на который был способен любой маг-недоучка, восторженными криками.
Адамус Посох моргнул, словно бы говоря: «наслаждайтесь спектаклем». Выражение лица Гайла оставалось осторожным.
Женщина проплыла мимо них. Ее руки были молитвенно сложены. Собравшаяся внизу толпа не отрывала от нее взглядов.
Женщина подплыла к императорскому трону, где сидевший в окружении своей свиты великий прелат Вуртер, Отец Церкви, чопорно встал, чтобы принять ее. Приземлившись, женщина опустилась на колени, сложив руки в смиренной молитве. Толпа издала приветственный крик, однако затем вновь затихла при виде поднятой руки великого прелата.
Адамус Посох потянул Гайла за рукав.
– Хотите смотреть дальше? – прошептал он.
Взглянув на Вульта, Гайл качнул головой.
– Хорошо, – сказал Адамус. – Внизу нас ждет хорошее скарло, и нам многое нужно обсудить.
Прежде чем уйти, Гайл позволил себе бросить долгий тяжелый взгляд на лицо императора, молодого человека, с которым они завтра встретятся лично. Используя магическое зрение, он приблизил свой взор, внимательно изучая правителя миллионов. Лицо Константа выглядело этюдом в тонах гордыни, зависти и страха, едва скрытым под маской благочестия. Гайлу стало его почти жаль.
В конце концов, какой реакции следовало ожидать от человека, чья мать только что стала живой святой?
