Когда он вышел из кабинета, я достал свой диктофон, перекрутил плёнку и включил запись. Она оказалась довольно чистой, и я отчетливо слышал каждое произносимое нами слово. «Надо перезаписать, – решил я. – Необходимо убрать ту часть, где звучит мой голос». Я сунул кассету в карман и направился в кабинет, в котором уже несколько дней сидел Лазарев.
– Разрешите ворваться, товарищ полковник? – спросил я.
– Что, Абрамов, домой собираешься? – улыбнулся мне Лазарев. – Бросаешь здесь старика на произвол судьбы?
– Василий Владимирович, я смертельно устал в этом Аркалыке. После звонка из Москвы я завёл календарь и перечёркиваю каждый день, проведённый здесь. Вы же не можете сказать, что я плохо отработал? Вон, во дворе ещё стоят двенадцать КамАЗов. Итого, мы собрали в общей сложности двадцать три машины, которые я вернул в Челны.
– Да брось ты, Абрамов, оправдываться. Как ты работал, я знаю. Об этом знает и твоё руководство в Татарстане и в Москве. Просто, если по-человечески, то мне было легко с тобой. У меня всегда был прикрыт тыл. Даже моё присутствие здесь было необязательным. Я тебе говорил, что никогда не работал на земле и многие вопросы для меня тёмный лес. А ты был лучом света в этом лесу. Не знаю, кого пришлёт вместо тебя ГУУР. Хорошо, если сработаемся, как с тобой.
Его слова льстили мне. Было ясно, что Лазарев играет на моём самолюбии. Но я не предпринимал никаких шагов, чтобы остановить этот поток мёда. Я протянул ему копию моей итоговой справки. Он взял её и принялся читать. А я в это время с интересом наблюдал за его мимикой. Наконец Лазарев закончил и отложил справку в сторону.
– Что ж, Василий Владимирович, разрешите откланяться. Я сейчас в гостиницу, буду потихоньку паковаться. Завтра в шесть утра у меня самолёт.
Я вышел от него с чувством выполненного долга. На улице ласковое мартовское солнце весело сияло с чистейшего голубого небосвода. На душе у меня тоже было хорошо и спокойно. «Вот и весна пришла, – думал я. – На пригреве тепло, скоро будет еще теплее».
Проходя мимо магазина, я остановился у витрины, огляделся и зашёл.
– Молодой человек, – обратился я к продавцу, – у вас магнитофонные плёнки не переписывают случайно?
– Какие плёнки, катушечные или кассетные?
Я показал компактную кассету.
– Вон, подойдите к тому парню. – Он показал мне на стоявшего рядом с кассой молодого паренька. – Поговорите с ним, может, он вам чем поможет.
Я переписал кассету и зашёл на главный городской почтамт. Купил большой конверт, аккуратно протёр кассету, поместил её в пакет и опять оглянулся. Не заметив ничего подозрительного, осторожно достал пакет, переданный мне перед смертью Кунаевым, и приложил его к кассете.
– Девушка, – обратился я к миловидной брюнетке. – У меня рука болит, и я не могу написать адрес. Вы мне не поможете?
Она взяла ручку и приготовилась писать под диктовку. Я заговорил, а темноволосая девушка писала левой рукой, старательно выводя буквы. Когда до неё дошёл смысл слов «Председателю комитета государственной безопасности Казахской ССР», она медленно подняла чёрные ресницы.
– Вы не пугайтесь, – успокоил я и достал из кармана служебное удостоверение.
Конверт я заклеил самостоятельно. Ещё раз проверив себя, я протёр пакет платком, смоченным водкой, бутылку которой специально купил по дороге, и бросил своё послание в большой почтовый ящик.
«Всё, Абрамов, дело сделано! Пусть теперь решают те, кто обязан решать эти вопросы».
Самолёт летел на высоте три тысячи метров и постоянно нырял в воздушные ямы. Сидевшая рядом со мной женщина при каждом резком снижении хватала меня за руку, словно я был гарантом её жизни и мог чем-то помочь в случае катастрофы. Каждый раз дама, придя в себя, приносила мне свои извинения, но через минуту-другую её действие повторялось.
Я сидел у окна и периодически разглядывал расстилающуюся под нами степь. Белое от снега полотно было везде, и слева, и справа, – тянулось до горизонта и пропадало за ним. В лучах восходящего весеннего солнца равнина казалась такой же бескрайней, как и впервые увиденное мной море. По чёрным артериям дорог медленно тянулись машины. Сверху трудно было различить марки, но их цветные крыши чем-то напоминали мне праздничный серпантин.
Усталость, беспрестанно давившая последние дни, куда-то исчезла и я, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза. Домой, домой, казалось, ревели моторы, тебя там ждут! там родные и друзья!
Я открыл глаза, только почувствовав удар шасси о землю. Самолёт пробежался немного, а как только остановился, пассажиры сразу сбились у выхода с чемоданами и сумками. Мы перешли в автобус и поехали к терминалу, на котором большими буквами было написано «Кустанай».
