Ему даже интересно становится, что ещё Скарлетт от него скрывала, пока листает белые страницы. Портреты, в основном: не академическая точность, но свой стиль, проглядывавшийся даже в штрихах, имелся.
— Давно этим занимаешься?
Поначалу – ничего особенного: только женские лица, изредка – кисти рук. Ближе к середине Рик находит то, что приковывает его внимание.
— Пару лет, – Скарлетт снимает со стены картину среднего размера и ставит рядом, придвигая к стене.
Как сцена из жуткого комикса, на рисунке был изображён силуэт девушки в белье, упавшей на пол. Рядом с ней – тень руки, сжимающей массивный предмет. Средней длины волосы и пустой взгляд. Вверху страницы аккуратными буквами выведено: «Пойдём, покажу тебе кое-что».
Ха-ха.
— Вау, – он одобрительно кивает. — Ты, получается, тоже художница?
— Все люди – художники, – Скарлетт пожимает плечами, что-то ища в ящиках тумбочки.
— Ага, но не все художники – люди, – прыснул Баркер, переворачивая. Через пару-тройку страниц он находит то, что ожидал увидеть: топор, со стали которого стекает жидкость, зарисованная тёмным, нечто, похожее на внутренние органы, и отколовшаяся от черепа челюсть на полиэтиленовом покрытии. «Мы поступили правильно. Ты веришь мне?»
— Критики насчёт анатомии и прочего не приемлю, говорю сразу, – она застилает свою постель.
— Я – последний человек, который будет тебя критиковать, знаешь же.
Третий набросок – незаконченный: виднелись контуры скальпеля, глубокие царапины и след от карандаша, что уже стёрт.
— Знаю, солнце, – Скарлетт взбивает подушку.
Ричард захлопывает альбом, возвращая на законное место. Он объедает яблоко, оставляя один только хвостик, который спустя секунду летит в мусорную корзину.
— Только не показывай те рисунки никому, хорошо? – Баркер произносит это как нечто саморазумеющееся. — Нам лишние проблемы не сильно нужны.
— Говоришь, как мой отец, – поморщилась та. — Хорошо, папочка, как скажешь.
— Блять, фу, – выплюнул Рик. — Не говори так больше никогда. Дэдди-кинк – мерзкая хуйня для педофилов. Два пальца в рот, я пошёл блевать.
— Серьёзно? У меня получилось задеть твою тонкую душевную организацию? – Скарлетт плюхнулась на кровать.
— Меня аж передёрнуло, спасибо.
— И это говоришь ты, – Гилл склоняет голову набок. — Я не буду напоминать тебе о том, чем мы занимались два месяца назад.
— Если мне когда-нибудь придётся выбирать, я предпочту выебать труп, чем ребёнка.
— Ты такой благородный, тошнит, – резко скривилась она. — Это изнасилование, так или иначе.
— Только изнасилование живого человека, ребёнка в особенности, ломает психику, в то время как трупу абсолютно похуй, что с ним там будут делать. Это просто жестоко. Без всякой причины.
— То есть, насиловать – жестоко, а убивать – нет? – недовольство чётко вырисовывается на её лице. — Я твоей логики уловить вообще не могу.
— Да, блять, я ведь именно это и сказал, – Рик закатил глаза. — Психическое состояние, как по мне, важнее физического. Насилуя кого-то, ты отбираешь у него желание жить, рушишь жизнь человека до самого основания. Я и приблизительно понять не могу, что девушки испытывают после такого, но могу с уверенностью сказать, что это – пиздец. Полный, причём.
— Подожди, – нервно хохотнула Скарлетт. — Это что, жалость? Хочешь сказать, тебе жаль жертв изнасилования?
— В этом есть что-то странное?
Она выглядит так, словно вот-вот взорвётся.
— А тех, кого ты убил, тебе не жаль? – спрашивает Гилл, снижая голос. Губы тянутся в подобии оскала.
— Тем, кого убил я, почти не было больно. Я не издевался над ними
(«как это делала ты»)
и не мучил. Они до последнего не знали, чем всё закончится.
— Но ты нанёс вред всем тем, кто их знал. Всем близким. Это же домино: толкнёшь одну – упадут все.
Возмущение скребёт лёгкие с внутренней стороны.
— Но близкие точно не знают, что с ними произошло. Они могут предположить всё, что угодно, и им никогда не придётся узнать, что их дочери, сёстры и подруги мертвы.
— И ты остаёшься в выигрыше, думая, что забрал чужие жизни, никому не нанеся боли, – Скарлетт претенциозно складывает руки на груди. — Только ты даже не задумываешься о том, что ложная надежда – тоже своего рода жестокость.
— Ложная надежда лучше, чем боль от потери близкого.
— Не сказала бы, – она лениво осматривает ногти, явно перегорев к теме.
— Ты и не сможешь сказать, – пожал плечами Рик, садясь рядом. — У тебя нет близких людей.
— Что за бред? – прыснула Гилл. — Конечно, есть.
Баркер фыркнул:
— Например? – он смеряет её недоверчивым взглядом.
— Ты.
Ричард готов рассмеяться.
— Ага, расскажи, – перед её лицом Рик машет раненной рукой. — Близким не делают больно.
— Но ты заслужил.
— Не отрицаю, – вздохнул тот, взгляд поднимая на потолок. — То, что мы живём в одном доме ещё не означает, что ты должна пресмыкаться передо мной и говорить подобную херню, чтоб угодить.
— Я говорю правду.
— Ты не умеешь.
Разговор медленно заходит в тупик. Как прекрасно всё начиналось.
