Гилл хмурится и на время замолкает, пока он заинтригованно наблюдает за выражением её лица.
— Получается? – спрашивает после долгой тишины.
— Вроде того, – она морщится, взгляд опуская вниз.
— В астрал главное не уйди, я понятия не имею, как оттуда людей возвращать, – Баркер цокнул языком.
— И что это мне даст? – так же не смотря на него спрашивает Скарлетт.
— Я не силён в нейрологии, – протянул он, – но, по идее, при сопереживании должны активироваться какие-то там нейроны… Зеркальные, что-то такое.
— Зачем вообще переносить чужую боль на себя? – Гилл выглядит крайне озадаченной. — Допустим, ты поймёшь, что в этот момент чувствуют другие, но, блять… Ты же этого не испытаешь. Как это должно помочь?
— Об этом я и говорю, – натянуто улыбнулся Ричард. — Нормальные люди видят в этом причину остановиться. Ты – нет. Это пропасть в мышлении. Как Тартар в Аиде, только вместо чудовищ – твои мысли.
— Очень обнадёживающе, спасибо, – буркнула Скарлетт.
— Прекрати только обманывать меня, – вновь вздыхает Рик. — Я ведь знаю, что исправляться ты не хочешь.
— Но я хочу, – возражает без особого энтузиазма.
— Угу, и от жестокого убийства троих людей ты тоже отказалась? – Баркер смотрит на неё косо. — Или скольких ты там хотела прикончить за раз?
— Отказалась, – смиренно кивает. — Пускай всё остаётся, как есть. Ты был прав, на произошедшее нужно смотреть под другим углом. Может, это – наш шанс начать всё сначала.
Обе брови он вскидывает вверх, не веря своему восприятию. Изучает подозрительным взглядом, прикусывая кончик языка, и раскалывает во рту застоявшееся молчание, ярко ощущая на вкус. Порывается ущипнуть себя, чтоб проверить, не спит ли.
— Кажется, – задумчиво выдаёт Ричард, – пришельцы с планеты Нибиру всё-таки начинают захватывать Землю.
Скарлетт, ухмыляясь, забирает его чашку прямо из руки и с нахальным видом делает глоток, смотря в глаза.
— Это мой чай, – недовольно прокомментировал тот.
Гилл допивает оставшееся.
— Теперь мой.
Рик закатывает глаза.
— И ты тоже, к слову.
— Собственничество – плохая черта, – он ставит чашку в раковину, затем идя в коридор.
— Ты куда?
— За чаем, – Баркер снимает куртку с вешалки, ища сигареты.
— Ричи, – она окликает его знакомой тональностью, от которой Рик на мгновение зависает. Он медленно оборачивается, чувствуя пульсацию растущего напряжения. — Ты усвоил свой урок?
Тишина сжимает стены, впитывая каждый звук. Во рту сохнет, когда Рик забывает, как дышать.
— Конечно.
========== XXII: БОЙСЯ ЗА ИМИДЖ, БОЙСЯ ЗА ИМЯ ==========
То, что Скарлетт изредка причиняет ему боль – нормально.
Разбинтовывать руку хочется не особо. Рика, наверное, пугает то, что он может увидеть и каким окажется шрам. Свободное функционирование кажется чем-то заоблачным после нескольких недель перевязок.
То, что Скарлетт причиняет ему боль – показательно.
Баркер возрождает самые смутные детские воспоминания, взглядом упираясь в усыпанное звёздами небо. Ночной бриз холоден. Шум вокруг вязнет в трясине из его мыслей. Память осыпает его вспышками: Милдред поступала так же. Прогоняя дым через лёгкие, Рик откашливается. Сглатывает скопившуюся горечь.
Он, будучи девятилетним ребёнком с самым покорным нравом, не особо понимает, за что ему рассекают бровь. Даже не помнит, почему так произошло. Не забылся только вкрадчивый голос матери: «Ты ведь понимаешь, что я делаю это потому, что люблю тебя?». Не знает, почему его оставляют без ужина, запертым в тёмной комнате с выключенным светом в очередной раз, не догадывается, как нужно себя вести и как не попасть под раздачу, но чётко уверен, что так быть и должно. Это правильно, ведь он, вероятнее всего, виноват. Он наверняка сделал что-то плохое без шанса на прощение, но с обязанностью прежних ошибок не повторять. Это – верный порядок вещей, потому что любовь нужно заслужить. Даже родительскую, да?
«Я люблю тебя» Ричард слышал только после того, как вытирал кровь с разбитой губы,
(«и только попробуй запачкать футболку»)
выходил из комнаты или просыпался от острой боли в желудке.
Мальчики не плачут – наедине с собой, когда слёзы выедают сетчатку глаза, маленький Ричард размеренно дышит в попытке успокоиться. Мальчики не плачут, Ричард – тем более. Сглатывает, подолгу смотрит в потолок, морщится, а когда тёплая слеза всё-таки срывается с длинных ресниц, он мечтает ударить себя сам. И иногда бьёт: по щекам с проступающими на них фиолетовыми и голубыми сосудами. Мальчики не плачут, поэтому Ричард подолгу стоит у зеркала, говоря самому себе, что хорошие мальчики никогда не расстраивают родителей и всегда оправдывают ожидания, хорошие мальчики – повод для гордости, хорошие мальчики получают любовь и никаких пощёчин. А он, пока ещё, – сплошное разочарование.
— Ты рассказывать собираешься или нет?
Иногда хочется плюнуть в лица двоих родителей, только когда он становится совсем к этому близок, в голове всплывают те их немногочисленные фразы о любви. Людям, которые тебя любят, в лица не плюют, правда же? Людям, которые тебя любят, тоже бывает тяжело, не так ли?
