Как-то вечером, примерно через месяц после того, как ее выписали из больницы, Зухра, разбирая вещи в комнате брата, нашла толстую тетрадку в клеенчатой обложке. В тетрадке она увидела буквы и цифры, выписанные неровным детским подчерком Бекбулатки. Он исчеркал шестьдесят страниц. Он никак не мог постичь простой алгоритм примитивной аркады. Она взяла с тумбочки «Геймбой» брата с торчащим из него картриджем «Pac-Man» и включила его.
Маленький желтый шарик с глазами перемещался по примитивному лабиринту и пожирал белые точки. Точек было много. Зухра тупо смотрела в экран, ни о чем не думая и нажимая клавиши «вверх», «вниз», «вправо», «влево». Когда она подняла голову и посмотрела в окно – уже светало.
Как только проснулась – руки ее сами потянулись к игре.
Она рассказывала потом, что так много и долго играла в «Pac-Man», что стерла пальцы до мозолей о прорезиненные кнопки «Геймбоя». Она пила кофе, курила и играла в «Pac-Man». Папа несколько раз выгонял ее из туалета – садилась на толчок и подвисала там часа на три с «Геймбоем».
Она рассказывала потом, что однажды не ела двое суток. И не спала тоже. И когда поняла это – решила, что не хочет спать и есть. Она хочет играть. Она не спала еще трое суток. Сначала онемели ноги. Потом она перестала их чувствовать, и решила не вставать с кровати. Очень скоро она перестала чувствовать руки. И только смотрела за тем, как на маленьком прямоугольном экранчике появлялся новый уровень. Перед очередным рассветом онемение охватило все ее тело. Она почувствовала всю себя – онемевшую. Почувствовала, какая она большая. Какая она круглая. Какой у нее замечательный здоровый аппетит. Как она хочет есть. И всегда хотела. И она ест. Ест все, что попадается ей на пути. Но все, что попадается ей на пути – это безвкусные белые шарики. Она хочет остановиться, но не может. Она ест и ест. И становится все больше и больше.
