— Нет, Фицко. Я уж слишком привык смотреть на твой горб, и ради того, чтобы он был все время перед глазами, я с радостью предпочту расшибить себе нос или сломать ногу.
Горбун чуть не задохнулся от ярости.
Свой план — опустить в узком коридоре под капитаном откидной мост и сбросить его в бездонную пропасть, казался ему уже неосуществимым. Он молча продолжал свой путь, отчаянно ища выхода. Даже с риском для жизни он не должен допустить, чтобы капитан вернулся наверх. Он обязан отомстить за оскорбление, обязан устранить соперника, добивающегося любви Магдулы и расположения госпожи.
Они проходили мимо страшнейших узилищ, где царила вечная тьма, носились голодные крысы. Кто попадал сюда, тот был заживо похоронен.
Горбун остановился у железных решетчатых дверей и оглянулся на капитана.
— Простите, господин капитан, — прочувственно про говорил он, — в этой темнице томилась Магдула Калинова В углу я вижу ее розовый платок. Пойду возьму его на память — уж коли ничего другого мне не посчастливится получить от нее.
Он открыл тяжелую дверь, делая вид, что намеревается войти.
Платок Магдулы! Стоило капитану представить себе, как зашуршит платок в волосатых руках уродца — и его залило таким жаром, словно горбун касался самой девушки. Нет, розовый платок не должен достаться этому негодяю! Он подскочил к Фицко, оттолкнул и вбежал в темницу. Мигом оглядел все углы — нигде ничего. Когда же оглянулся, железная дверь с грохотом захлопнулась прямо перед его носом.
Хохот Фицко пронизывал капитана до мозга костей — горбун прыгал и топал ногами от радости, потрясая в воздухе длиннющими руками, словно изображал дикий языческий танец, и чадящий факел мигал, как падучая звезда.
Капитан мгновенно осознал, что горбун заманил его в ловушку. Он понял безнадежность своего положения. Боже, где был его разум, как он мог так легко дать себя провести!
— Ха-ха-ха! — ликовал горбун. — Рыба попадается на крючок, а влюбленный — на платок! Ты попался на платок, которого в помине нет! Ты уже понял, что там ничего не краснеет? Только ты сам — пунцовый от стыда и злости. И Магдула здесь никогда не была. Не будет тебе даже того утешения, что ты оказался там же, где находилась она. Обезумев от отчаяния, тебе не придется целовать ее следы. Это наслаждение я оставлю лишь для себя, потому что, если она опять отвергнет мою любовь, я запру ее именно здесь.
Имрих Кендерешши обнажил саблю и сквозь решетчатую дверь попытался проткнуть горбуна, но тот, хотя и был одурманен победой, вовремя успел отскочить.
— Себя коли, себя! Уж лучше самому заколоться, чем терпеть муки голода и чувствовать, как крысы жадно грызут твое беспомощное тело!
Капитан понимал, что ему уже нет спасения.
— Прочь с моих глаз! — прохрипел он.
— Ты не мог наглядеться на мой горб, а я вот не могу наглядеться на тебя, прилизанный вояка! Послушайся моего совета: заколись, чтобы хоть раз в жизни сказать мне «спасибо»! А не сделаешь этого — придется мне завтра и послезавтра смотреть на тебя, пока не станешь трупом или таким слабаком, что я смогу легко оттащить тебя к той самой пропасти в узком коридоре. Она молчаливее, чем любая могила.
Капитана охватило такое отвращение при виде горбуна, что он едва не лишился рассудка. Вдруг у него блеснула спасительная мысль. Сабля в его положении бесполезна, но пистолет — иное дело! Он застрелит Фицко, стоящего у двери. Коли не дотянется до него рукой, то притянет его той же саблей, завладеет ключами, откроет дверь и уж как-нибудь выберется на свет Божий.
Он прицелился и нажал на курок. Раздался оглушительный выстрел. Из лабиринта донеслось гулкое эхо и хохот Фицко. Опять он вовремя отскочил.
— Благодарствую, капитан! Славная у тебя пушка, да больно коротка для меня. Ну хватит, думается, я все тебе высказал. Если мне еще что-нибудь придет в голову, вернусь, сообщу тебе. И принесу свой кувшин. Увидишь, как он придется тебе по вкусу. И не думай, что я огорчу Алжбету Батори известием о твоей смерти, — добавил он, уходя. — Нет, не обмолвлюсь даже о том, что ты врал ей, утверждая, что у тебя жена и четверо детей. Не хочу, чтобы она вспоминала о тебе как о лжеце. Наоборот, скажу, что тебе ужасно взгрустнулось по твоему семейству и ты поспешил вернуться к нему. Ей и в голову не придет, что отправился ты не к выдуманному семейству, а к другому, гораздо большему, — в преисподнюю, где все мы когда-нибудь непременно встретимся!
Торжествуя, он удалился.
В подвале горбун изрядно напился. Он чокался сам с собой, желая успеха своим замыслам. С капитаном все получилось как нельзя более удачно. Остальное также должно получиться!
Он постоял немного у выхода, прислушиваясь, не слоняется ли кто перед дверью. Он, конечно, не думал, что кто-то осмелится, даже прознав о случившемся, обвинить его перед госпожой в расправе с пандурским капитаном. И все-таки действовать следовало как можно осмотрительнее.
Не слышалось ни шагов, ни шума, поэтому он спокойно вышел во двор. Тем больше он был удивлен, что нос к носу столкнулся с Павлом Ледерером.
— Что тебе тут надобно? — напустился он на него.
