Она решила постепенно вызвать его на откровенность. Вот так мать могла бы обращаться с гениальным, но неуравновешенным ребенком. Кэтлин опустила голову ему на грудь, будто нуждалась в утешении. В то же время ее разум лихорадочно выискивал возможность пробиться сквозь страх к глубинам его сердца. Она думала о противоположностях: инь-ян, темнота-свет, правда-иллюзия. И вот ее осенило: фантазия-реальность. «Он должен думать, что я верю в его историю, – так я сумею добиться от него правдивого рассказа, который позволит мне пробраться сквозь фантазию и сделать нашу близость реальной. Он ненавидит музыку и боится ее. Если я стану его музыкой, то должна знать почему».
Ллойд протянул руку, обнял Кэтлин и привлек к себе.
– Тебе грустно? – спросил он. – Грустно, что все так кончилось? Тебе страшно?
Она прижалась к его груди.
– Нет, мне кажется, я в полной безопасности.
– Из-за меня?
– Да.
– Это потому, что теперь у тебя есть настоящий, а не идеальный любовник. – Он рассеянно погладил ее по волосам. – Нам надо об этом поговорить. Мы должны разобраться с одним выпускником школы Маршалла шестьдесят четвертого года, чтобы он не мешал нам быть вместе. Мне надо во всем разобраться, прежде чем я возьму убийцу. Надо узнать о нем все, что можно, – я должен ясно видеть, четко выстроить факты в уме, прежде чем начну действовать. Ты понимаешь?
Кэтлин кивнула:
– Я понимаю. Ты хочешь, чтобы ради тебя я покопалась в своем прошлом. Тогда ты разгадаешь свою головоломку и мы сможем быть любовниками. Правильно?
– Правильно, – улыбнулся Ллойд.
– Но мое прошлое – это очень больно. Копаться в нем больно. Тем более что ты сам – одна сплошная головоломка.
– Вот узнаешь меня получше, и я не буду казаться тебе таким загадочным.
Кэтлин почудилась снисходительность в его словах, и она рассердилась.
– Нет, это неправда! Я должна знать, как ты не понимаешь? Никто тебя не знает. Но я должна.
– Послушай, любовь моя…
Кэтлин отмахнулась от его руки, когда он попытался ее успокоить.
– Я должна знать, что с тобой случилось, – заявила она. – Должна знать, почему ты боишься музыки.
Дрожь прошла по телу Ллойда, его светло-серые глаза наполнились болью и ужасом.
– Расскажи мне… – Она взяла его за руку.
Ллойд мысленно вернулся в прошлое, выискивая минуты радости в противовес чудовищной истории, о которой знали только он сам, его мать и брат. С каждым новым воспоминанием силы крепли, и когда машина времени затормозила и остановилась в весне 1950 года, он понял, что сумеет рассказать свою историю, глубоко вздохнул и заговорил:
– В пятидесятом году, как раз на мой день рождения, дед с материнской стороны приехал в Лос-Анджелес умирать. Он был ирландцем, пресвитерианским священником и вдовцом. Родственников, кроме моей матери, у него не было. Вот он и решил пожить у дочери, пока рак доедал его. Дед переехал к нам в апреле и привез все свое имущество. В основном всякое барахло – коллекция камней, религиозные побрякушки, чучела животных… Но кроме этого он привез потрясающую коллекцию антикварной мебели – письменные столы-конторки, комоды, шифоньеры – из палисандрового дерева. В полированную поверхность можно было смотреться, как в зеркало. Мой дед был отвратительным и злобным старикашкой, католиков ненавидел до чертиков. Но замечательно умел рассказывать истории. Он уводил нас с Томом – это мой старший брат – к себе наверх и рассказывал об ирландской революции, о том, как доблестные черно-рыжие[39] разогнали католическую шваль. Мне нравились эти истории, но хватало ума понять, что дедушка чокнулся на своей ненависти и не стоит всерьез принимать его рассказы. А вот для Тома все было по-другому. Он на шесть лет меня старше и уже в то время совершенно свихнулся от ненависти. Он верил каждому слову деда, и теперь его ненависть обрела четкие формы. Он начал повторять дедовы выпады против католиков и евреев.
Тому тогда исполнилось четырнадцать, и во всем мире у него не было ни одного друга. Он заставлял меня играть с ним. Он был крупнее, мне приходилось подчиняться, иначе он мог меня избить. Папа работал электриком и помешался на телевидении. Тогда это была новинка, и он считал, что это величайший подарок Всевышнего человечеству. Он устроил мастерскую в сарае у нас на заднем дворе, забив его до отказа телевизорами и радиоприемниками. Отец часами возился там с электролампами, трубками и реле. Он никогда не смотрел телевизор ради удовольствия, был одержим телевидением как электрик. А вот Том обожал смотреть телевизор и верил всему, что видел и слышал в старых радиосериалах. Но он не любил смотреть и слушать в одиночку. У него совсем не было друзей, поэтому он заставлял меня сидеть рядом с ним в мастерской, пока смотрел «Прыгай, Кэссиди», «Мартин Кейн», «Частный детектив» и все остальное. Я этого терпеть не мог. Мне хотелось играть во дворе с моей собакой или читать. Иногда я пытался сбежать, и тогда Том привязывал меня и заставлял смотреть. Он… он…