– Галя, смотри, какой куржак на берёзах! Сказка, да и только! Тебе лыжи готовить? – спросил я жену, загодя зная ответ: не пойдёт. Как-то не тянула её камчатская природа. Зато сын с дочкой с удовольствием выходили за компанию со мной на лыжню в хорошую погоду. Но сын довольно быстро вышел из разряда «чайников» и смотреть на нашу «тягомотину» не желал. Так что ещё затемно ушёл с приятелями по секции торить лыжню. После такого снегопада в лесу не пробиться-утонешь! И без лыжни-никак. Через час и мы были во власти зимней феерии: солнце, искрящийся снег, белоснежные в куржаке каменные берёзы и… восхитительный по чистоте камчатский воздух.
Хотя толком разобраться, то куржака, как такового на побережье Камчатки не бывает. Ведь это иней, изморозь на ветвях деревьев при резком понижении температуры. Но тут… Лес стоял увешанный целыми сугробами снега. Пушистого, мягкого, искрящегося каждой снежинкой в отдельности. Без тёмных очков об эту пору здесь просто невозможно. Одели их и мы.
Вороны расселись на берёзе неподалёку от мусорки в ожидании очередных «подношений». Собаки опасливо кружили поодаль. А мы вышли на лыжню, которая была тут же за дорогой. Катили с наслаждением. Дочка лидировала метрах в пятидесяти. Но вдруг встала и молча позвала, махая рукой. «Может нашла чего?» – подумал я, ускорив шаг.
И точно: за сугробом впереди нас шла непонятная возня. Мой морской бинокль ничего не прояснил. Отчётливо был виден лишь периодически высовывающийся вороний зад. Ко всему недовольное карканье выдавало непростую ситуацию, но какую?
– Светик, может подкатим?
– Не надо, папа, – спугнём! Она чего-то тащит подальше от лыжни. Но чего? Дай бинокль, я гляну туда! Ой, это же банка из-под селёдки! На, посмотри!
Действительно: птица с величайшим упорством тянула за отогнутую крышку огромную банку из-под пенжинской селёдки. Вскоре банка почти наполовину высунулась из-за сугроба. И что только не делала с ней ворона, лишь бы оттащить «бесценную» добычу подальше от супостатов, за которых явно признала нас. Но на днище банки не предусмотрели полозья и проклятущая зарывалась в рыхлый снег. Ко всему бугор мешал обзору за нами и добытчица, слегка подлетев, села на закраину груза. Лучше бы она наступила на грабли! Её мало того, что треснуло по макушке перевёрнутым «сокровищем», но и лишило света божьего. Импровизированная ловушка захлопнула ворону по её же инициативе.
– Кр-ра, кр-рух! Кр-рых, ка-а-а! – орала невольная узница, пытаясь освободиться из плена. Её птичий сленг был очень даже сродни причитаниям корабельного боцмана, уронившего полную флягу на ногу. Может только не так забористо, но доходчиво. Уверен, что мы, лыжня, мусорка (откуда была принесена банка) и собаки – все вместе взятые были упомянуты всуе.
– Да ну её к чёрту, эту любительницу побрякушек! Поехали дальше. – позвала было дочка.
Только в одночасье созрела в решении и владелица банки. Взяв намертво клювом-тисками отогнутую крышку, пернатая потужилась взлететь. И взлетела… И полетела: куда «глаза глядят». А глядели они у вороны в противоположную полёту сторону. Создавалось впечатление, что аэронавтка постоянно сверяла курс по несуществующей карте. Но таковая отсутствовала. А шею упорно выворачивала изрядно парусящая рыбная тара.
Панически ретируясь, владелица горящей на солнце безусловно раритетной вещицы издавала через сомкнутый клюв нечто похожее на «кы-ы и ку-у». Что конечно же означало: «С дороги, сукины дети!» При этом сам полёт выполнялся вслепую и, конечно же, без приборов.
– Света, тебе не кажется, что эта дура летит прямиком в вон ту берёзу?
– Ой, папа, она же врежется в самый центр!
– Похоже. Ей бы чуть повыше, может и пролетит…
Но смоляная неудачница отречённо махала и махала крыльями, неотвратимо сближаясь со взвешенными пухлыми сугробами на ветвях разлапистой берёзы. И было похоже, что во взгляде её, неотрывно, хотя и принуждённо следящем за нами говорилось: «Нате, выкусите! Теперь всё ЭТО моё! Все в стае лопнут от зависти при виде сокровища!» И тут…
По сути ворона едва не перелетела макушку дерева. Хотя метрах в десяти далее стояла такая же. Она была обречена. Едва банка зацепила снежную лавину чуть державшегося снега, как летунья по инерции кувыркнулась. Она чёрной тенью замелькала среди сучьев, смешиваясь со снежной лавиной. Изредка вспыхивала на солнце злополучная банка. И птица вопила благим матом: «Кра-ррых! Кру-ра-рых!! Кры-рра-ар!» И так до самого основания берёзы. Я полагаю, что переведи кто мне тогда вотум негодования пострадавшей, икалось бы с неделю.
Обрушение завершилось в три-пять секунд. Банкой владелице помойного дара пришлось пожертвовать. Зато саму её попросту вышвырнуло напрочь как из хлопушки спрессованным воздухом. И она кубырялась с минуту подле опавшего с берёзы сугроба. Жизнь для неё потеряла смысл: лишиться ТАКОГО сокровища, которым она по сути овладела. В муках, но овладела. И вдруг… «Конечно же – это происки тех двоих на лыжне! Мать их!» – горестно рассуждала неудачница, безусловно, совершенно безосновательно.
