Скажу честно: лаз мной был опробован разве что до чуть более половины подъёма. При этом направления менял чисто интуитивно: где поудобней. Теперь же уверенности не было. Что будет далее, даже предполагать боялся. Изрядно облохматив одеяния, женщины выползли на залитую солнцем куртину. Сразу захотелось жить, попить и справить нужду. Пот и мошка обезобразили лица. Почти у всех заманчиво зияли свежие прорехи на штанах. Ссадин и ушибов было не счесть. Губам стало роскошней и они вспухли совсем без селикона втрое. У многих сузились веки до грани соития. Небо виднелось изредка, как той свинье в пословице. Птицы тревожно умолкли. Зато ныли комары, бессовестно влезая в образовавшиеся женские «декольте» на коленях и упомянутой «пятой точке» сзади. Тучи мошки жалили нещадно и повсеместно. Зинка плакала: «Я сползу вниз сама-а… Отпустите меня пожа-алуйста! Не нужна мне такая ягода!» Но все смотрели даже не на меня, а на жену капдва, предводительницу ОБС и женсовета. И та изрекла: «Если после следующего перехода не откроется вершина, пропади она пропадом эта жимолость! Пусть ею коряки давятся!» Но перспектива ползти с ободранными коленями назад тоже не улыбалась. Уж лучше умереть здесь, на этой залитой солнцем микрополяне. Ломило спину, горели колени и подошвы, шея безвольно роняла голову на грудь. Пот застил глаза и ручьём стекал между ягодицами. Голова гудела. Почти не стесняясь меня, визави справили нестерпимую нужду, едва вонзив зады в заросли. Комары и мошка впились в благодатно представленные телеса. Запах пополз по сопке. Переждав, просительно изрёк:
– Девчата, вроде чутка осталось. Пошли, родные!»
«Родные» со стоном и слезами кое-как, шатаясь, внедрились вослед за мной в ненавистное лоно чащобы. Я полз подобно зомби в обетованную могилу. Пот застил глаза. Вампиров его запах только привлекал. Всё было против нас. Но роковым оказался именно тот самый запах с полянки, привлёкший…
Как ЭТО случилось, я даже не успел осознать. Просто в полутьме лаза что-то дохнуло на меня горячим, утробным, похожим на варево. Будто из чугунка с картошкой. Я ведром, что держал в зубах, уткнулся в огромную морду с глазами. «Нечто» хрюкнуло и было подняло в защите лапу. Я оцепенело молчал, зато дева сзади заорала, да так, что резанный поросёнок спасует с первых децибел. Чуть не в унисон выдали нечто невообразимое ползущие следом. Они орали вдвойне, втройне: от испуга неведомого и ужаса безысходности. От визга я ко всему ещё и оглох: едва не лопнули перепонки в ушах. Даже в барокамере такого не случалось. Последнее, что дошло до сознания – это рёв, куда резче паровоза и треск ольшаника. Кисло ударило в нос фекалиями медведя. Они сыграли роль нашатыря и я как бы очнулся. Треск и рёв удалялись.
Первой подала голос Глафира Деменьтьевна (ОБС): «На сегодня жимолостью пресытились! Эй, провожатый, стаскивай нас взад! До заимки без нашего испражнения, да выпьем. У меня бутылка чистого!»
Заимка оказалась почти рядом. Предо мной высветились в лучах уже пополуденного солнца обезображенные, некогда человеческие лица. Пили все и ели, будто после голодовки. Благо, припасы оказались у всех, даже у Зойки холостячки. После трапезы воспряли и даже смеялись над дырами в штанах от колен до ягодиц. Ещё более над распухшими лицами, аки у чукчей в зимней тундре.
Начало смеркаться. Все впопыхах сгребли остатки еды и пропихнули поводыря, то есть меня, в тоннель. Шли, уповая на влекущие силы тяжести. Никто не хныкал: все хотели домой и вниз. Падали, матерились, плакали, смеялись… Сползали, кувыркаясь, снова матерились площадно и громко. Но все уже радостно заорали, когда сквозь кустарника увидели свет городских фонарей. К своим домам почти бежали. Казалось, что мы вырвались из ада и наше жилище нечто спасительное.
Я спал весь следующий день. Женщины не могли пить даже компот из жимолости с месяц. Мужья грозились намылить мне шею, но на деле смеялись взахлёб, смакуя нашу историю.
В Приморский, что на Камчатке, прибыли хмурым вечерним автобусом на остановку улицы Мира. Я с чемоданами, жена с ещё малолетним сыном: «Ой, да господи, куда ж ты нас завёз?!» Хотя «малолетнему» было в общем-то по барабану и он лишь шмыгал носом. Туман становился гуще. 7 марта заканчивался в миноре: НИ ЕДИНОЙ ЗНАКОМОЙ ДУШИ. Мой, в общем-то дом, корабль-гидрограф «Чумикан», был в океане, в точке, прописанной ТАСС в центральных газетах. И всё-таки знал я один-одинёшенек адрес: жены моего замполита к. л-та Морковчина. Именно ей передал её супруг «последнее прости» перед очередным выходом в океан в виде получки, врученную моей милости в сутолоке аврала прямо на трапе: «Вот, передай! Да адрес не забудь!»
