Весть о победе под Рацлавице быстрокрылой птицей понеслась по Речи Посполитой. Случилось первое открытое противостояние с армией Екатерины II, и русские побежали. Какой ещё сигнал нужен другим городам, чтобы присоединиться к восстанию? Разгорячённый Радзимиш скакал к Варшаве. Он участвовал в сражении под Рацлавице, даже был легко ранен в плечо картечью, но в Краков не вернулся, а помчался, с одобрения Костюшко, в Варшаву. Кто-то скакал в Вильно, кто-то в Люблин и Гродно. Во все концы Речи Посполитой летели гонцы, спеша сообщить о разгроме русских и передать надёжным людям приказ нового главнокомандующего о поднятии мятежей. Над судьбой русского гарнизона в Варшаве начали сгущаться грозовые тучи…
В это же самое время, ещё не зная, что Тормасов разбит, а воодушевлённые победой вестники бунтовщиков погоняют своих лошадей, Алексей чувствовал себя счастливым человеком и снова и снова перечитывал письмо Кати. Она писала ему, что ужасно страдает от гнева отца, но ещё больше от того, что уже столько дней не видит Алексея. Она боялась, что он скоро забудет её, а вот она не сможет забыть его никогда. Кати сообщала, что в воскресенье они с матушкой пойдут на утреннюю службу в церковь в Праге. За храмом есть внутренний дворик, а за ним — узкий закуток, обычно пустующий. Кати обещала выйти туда в середине Литургии на несколько минут, якобы чтобы подышать воздухом. Если Алексей не забыл её, то он сможет встретиться с ней там.
— Милая моя, любимая Катенька, — шептал Алексей поздно вечером, лёжа в постели без сна и прижимая письмо к губам, — как же я мог забыть тебя, свою любовь? Только ты в моём сердце, и никто не сможет заставить меня разлюбить тебя.
Кати не могла его слышать, но ей тоже не спалось этой ночью. Она мечтала о встрече с Алёшей, но очень боялась, что он не придёт. Вдруг просто не получит письмо к тому времени, а вдруг согласится с велением батюшки оставить её в покое? Что ж, в таком случае ей действительно будет лучше уехать в Тополиное и поскорее выйти замуж за кого угодно, лишь бы заглушить ту боль, которая останется в сердце. Но нет, зря она так думает об Алёше! Он непременно придёт, нужно только пережить субботу и дождаться воскресной Литургии.
Наступившая суббота тянулась необычайно медленно. Кати из последних сил держалась, чтобы не выдать своё волнение. Она в который раз придирчиво перебирала вещи и перешивала починенные воротнички. Ульяне Назаровне даже пришлось отнять у неё шитьё со словами:
— Остановись, душенька! И так всё прекрасно, зачем переделывать? Отдохни. Почитай книжку или займись рисованием.
Но читать Кати не могла. Строчки прыгали перед глазами. Она выхватывала первое попавшееся в тексте предложение и смотрела на него, не понимая смысл. Тогда Кати взялась за акварель, но кисти и краски напоминали ей об Алексее, руки дрожали, и рисовать она тоже не смогла.
— Я, пожалуй, Феоктисте на кухне помогу, — сообщила Кати матери. — Надо же хоть чему-то научиться. Вдруг она заболеет — кто тогда еду приготовит?
— Дело хорошее, — согласилась Ульяна Назаровна. — Только руки береги, за грязную работу не берись. У барышни на выданье пальчики должны быть нежными и белыми.
Кати с радостью скрылась от материнских глаз на кухне и сидела там до самого вечера, слушая вполуха простодушные истории из жизни Феоктисты, перебирая горох и просеивая муку. Ближе к ужину Кати оживилась — день приближался к окончанию. Оставалось поесть и лечь спать, а утром… А утро принесёт либо радость встречи, либо горечь разочарования. Но Кати гнала от себя дурные мысли. С Ульяной Назаровной они накрыли на стол и прождали около часа возвращения со службы Панкрата Васильевича. Только он так и не явился, зато прислал Елизара с сообщением, чтобы его сегодня не ждали. От денщика женщины не добились внятного объяснения причины отсутствия подполковника, но к внезапным проверкам или учениям они уже привыкли. Кати даже была рада в глубине души, что отца нет. Он бы непременно заметил её странное возбуждение и мог бы что-то заподозрить. Вдвоём с матерью они поужинали, и Кати ушла сразу в спальню, сославшись на головную боль.
Между тем подполковник не просто так не явился домой. Ещё днём начали доходить слухи о разгроме Тормасова. Им никто не верил, но они быстро ширились, а к вечеру подтвердились. Это не могло не вызвать волнения в гарнизоне. Пожалуй, не было человека от рядового до генерала, кто бы не обсуждал в этот вечер поражение под Рацлавице, выдвигая свои предположения и ужасаясь произошедшему. Генерал-аншеф Игельстром срочно созвал к себе в особняк, по совместительству русское посольство, на Медовой улице всех командующих полками. Пока они совещались, низшие чины были предоставлены сами себе. Братья Авиновы с Вигелем заявились в полк к Громову и Тушневу с предложением посидеть в корчме. Алексей поначалу отнекивался. Его больше волновала предстоящая встреча с Кати, чем неудача Тормасова, тем более, что он надеялся на преувеличение слухов, но Вигель привёл весомый аргумент: