Если с Игельстромом всё было ясно, то как следовало поступить с Гоноратой Залусской? Она хоть и любовница Игельстрома, но законная жена уважаемого польского графа Залусского, королевского казначея. К нему у мятежников не было претензий. Легкомысленная красавица уже неоднократно посылала парламентёров с просьбой выпустить её с младенцем из осаждённого посольства в сопровождении нескольких слуг. А просилась уехать она в загородное имение своей подруги — княгини Чарторыйской. При упоминании имени Изабеллы Чарторыйской Ян Килинский не мог отказать. Это была женщина, завоевавшая преклонение поляков своим патриотизмом и беззаветной любовью к Польше. Они даже называли её «матка отчизны». Через мужа она находилась в родственной связи с королём, а во времена бурной молодости — не только в родственной. Княгиня блистала красотой и остроумием на приёмах в европейских знатных домах, слыла светской львицей, имела море влиятельных знакомств и даже когда-то состояла в связи с русским посланником Репниным. Но поляки её обожали и прощали ей любые слабости, ибо считали, что всё, что делает Чарторыйская — на благо Речи Посполитой. Поэтому, услышав что Залусская просится к «матке отчизны», Килинский приказал выпустить карету графини из посольства после досмотра.
Пришлось привлекать на помощь королевских гвардейцев. Они расчищали проезд в толпе, пока карета красавицы медленно двигалась по Медовой в сторону Повонзков, туда, где находилось имение княгини. Гонората тряслась от страха, слыша совсем рядом выкрики в свой адрес и грохот кулаков по стенкам кареты. Но присутствие рядом гвардейцев сдерживало толпу, тем более что вожделенной целью являлась не легкомысленная знатная полька, а её любовник. На руках молодой кормилицы, сидевшей подле Гонораты, надрывно кричал ребёнок, напротив — прижались друг к другу две горничные и старый лакей. В карете было тесно и душно, но пока не миновали Медовую и не выехали на более спокойную улицу, никто не решался отодвинуть плотно задёрнутые занавески, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Карета, не сбавляя ход, доехала до самых Повонзков, и, только оказавшись на территории поместья, Гонората велела кучеру остановиться, чтобы немного размять затёкшее тело. Она вышла наружу, а следом за ней — старый лакей. Он заботливо поправил графине измятое платье и подставил ей руку. Женщина оперлась на неё и, отойдя от кареты, вдруг прижалась к слуге, а он обнял её и поцеловал в лоб. Хорошо, что осматривавшие карету мятежники никогда не видели вблизи генерал-аншефа Игельстрома, иначе они бы признали в старом слуге доблестного главнокомандующего русского гарнизона.
Никто из солдат и офицеров, оборонявших посольство, даже не догадывался, что Игельстром покинул его вместе с Залусской. Они продолжали отражать атаки, пока не закончились боеприпасы. Увидев, что русские больше не могут сопротивляться, мятежники ворвались в особняк, и его защитники были вынуждены сдаться. Фёдор Тушнев кусал губы в бессильной злобе, когда ему вязали за спиной руки, чтобы препроводить в тюрьму. Он не сразу понял, почему рядовых солдат отводят в сторону от офицеров, а когда увидел, как их рубят саблями и палашами, пришёл в неистовство.
— Будьте вы прокляты, убийцы! — закричал он. — За смерть безоружных ответите! Кровью умоетесь!
Удар прикладом ружья по затылку заставил его замолчать. Фёдор потерял сознание и упал под ноги связанным товарищам. Если бы не распоряжение Килинского не убивать офицеров, толпа вмиг разделалась бы с Тушневым, осмелившимся проклинать мятежников. Но королевские гвардейцы следили за выполнением приказов и не допустили расправы. Поручика взвалили поперёк седла и отправили под конвоем в тюрьму вместе с другими. Среди пленных не оказалось самой главной добычи — главнокомандующего Игельстрома, и в посольстве начался погром с обысками. Генерал-аншефа, конечно, не нашли, но мятежники были вознаграждены сполна. Убегая, Игельстром, не уничтожил важные бумаги. Среди них оказалась переписка многих знатных шляхтичей, а также части польского духовенства с российским посольством. Это всё были люди лояльные и настроенные на дружеские взаимоотношения с Российской Империей. Для мятежников они являлись врагами Речи Посполитой и должны были быть уничтожены как изменники и предатели. Своими безалаберными и безответственными действиями Осип Игельстром косвенно подписал им смертный приговор.
К Ясе Радзимиш заглянул лишь в субботу вечером. Он знал, что накануне в пятницу девушка похоронила пани Катаржину и посчитал, что время самое подходящее для визита. Во-первых, в доме больше не было мешающего трупа, а во-вторых, красотка-панянка нуждалась в утешении и сильном плече. Шляхтич прискакал к ней, когда начало темнеть, по-хозяйски потопал на крыльце и громко стукнул кулаком в дверь. Испуганная Яся открыла дверь и оказалась лицом к лицу с Радзимишем.
— Заждалась, ягодка моя? — Шляхтич шагнул внутрь и прижал вспыхнувшую девушку к себе. — А уж я как соскучился…