За три ночи, проведённые в арсенале, Ульяна Назаровна почти не спала. Ушибленная нога распухла и болела, ныли сломанные при падении рёбра. Но больше всего она боялась закрывать глаза. Стоило ей это сделать, как перед внутренним взором возникала картина убийства любимого Панкратушки, хотелось выть от бессилия и рыдать громко, в голос. Поэтому женщина старалась занять себя разговорами с другими, наблюдала за детьми и беременной, а сама всё время думала о Кати. С вечера пятницы в арсенал больше никого не приводили, и в душе нарастала тревога о судьбе дочери.
Тем временем Кати томилась в запертой комнате под крышей. Чеслав проведал её в субботу днём, принёс корзину еды и целый узел с вещами. Он побывал у Кайсаровых в пятницу, воспользовавшись уходом Яси на похороны матери. Спальня Кати оказалась наименее разграбленной — мятежников не очень интересовали платья и бельё юной небогатой барышни. Собрав наиболее подходящие вещи, Чеслав в раздумьях остановился, заметив шкатулку для рукоделия, а рядом с ней бумагу и краски. Он помнил, как Алексей покупал их у пана Леха. Сначала корчмарю захотелось швырнуть краски на пол и растоптать их, но потом он подумал, что занятие любимым делом скрасит одиночество Кати и пробудит в ней больше доверия к Чеславу. Поэтому он присоединил их вместе с рукоделием к вещам.
К субботе Кати уже выплакалась. Боль от утраты родителей немного притупилась, навалились тоска и отчаяние. Неизвестность пугала, а страшная реальность не хотела укладываться в голове. Приход Чеслава очень обрадовал девушку. В корчмаре она видела друга своего милого Алёши, ради него спасающего её жизнь, и не подозревала, что у Чеслава могут быть совсем иные мысли относительно её.
— Как и обещал — твои вещи.
Корчмарь уложил тяжёлый узел на кровать. Кати развязала его и в порыве благодарности быстро обняла корчмаря, потом отвернулась от него и принялась перебирать вещи. Если бы в эту минуту она взглянула на Чеслава, то её радость улетучилась бы без остатка. Привычная приветливая улыбка сошла с его лица, губы сжались, а глаза потемнели, выдавая бушующие в корчмаре тайные страсти. Он тяжело дышал, глядя в спину ничего не подозревающей Кати, руки сами тянулись, чтобы сжать до боли тело женщины, властительницы его ночных грёз. Но Чеслав сдержался, сбросив наваждение. Сегодня — не время. Завтра — большой праздник. Надо встретить его как подобает, а потом, спустя пару дней, можно будет и удовлетворить свою страсть.
— Тут свечи и праздничная еда, — сказал он, отводя взгляд и указывая на корзину. — Завтра и послезавтра я не смогу прийти — в корчме много работы. Постараюсь во вторник.
— Милый, хороший, добрый Чеслав! — Кати повернулась к нему и сложила руки на груди. — Я так тебе благодарна. Ты ведь был у нас дома. Что там… — она взглянула на него и запнулась, глаза наполнились слезами.
— Когда я был, трупы уже прибрали, — Чеслав опустил глаза. — Ты ведь это хотела узнать? — Кати кивнула. — Их захоронят, наверное, вместе со всеми.
— Много таких, с судьбой батюшки и матушки? — чуть слышно спросила девушка.
— Много, очень много. Русских в Варшаве почти не осталось. Стало потише, но погромы продолжаются. Никто не должен знать, что ты здесь, иначе… — Чеслав взял девушку за руки и продолжил с тревогой в голосе: — Иначе сюда ворвётся толпа обезумевших от крови людей и растерзает тебя. Ты ведь не хочешь этого, Кати?
— Нет-нет, — замотала она головой.
— Вот и хорошо.
Чеслав мягко приобнял её за плечи, про себя порадовался, что она не высвобождается, и кивнул на ширму.
— Я принесу свежей воды и… уберу там.
Кати покраснела, когда поняла, что хочет сделать корчмарь, запротестовала, уверяя, что всё сейчас сделает сама, но он остановил её:
— Помнишь что я сказал? Никто не должен тебя видеть.
И Кати поняла, что придётся смириться с новым образом жизни, непривычным и ужасным. «Это ненадолго», — повторяла она, пока Чеслав наводил порядок за ширмой и ходил за свежей водой. «Это ненадолго», — думала она, раскладывая на полках бельё после его ухода. «Это ненадолго, — она достала из-под платья крестик Алексея, поцеловала его и вместе с красками прижала к груди. — Приедет Алёша, спасёт меня, и всё закончится».
К большому огорчению матушки и домашних, в Громовке Алексей пробыл всего-то неполных четыре дня. С субботы на воскресенье простоял всенощную, посидел за празднично накрытым пасхальным столом, с удовольствием похристосался с крестьянами и заезжавшими соседями, а к вечеру уж вскочил в седло и поскакал обратно в Санкт-Петербург. В дороге снова, не скупясь на деньги, менял лошадей и в среду вечером прибыл в столицу. Поразмыслив, Алексей решил сначала побывать во дворце графа у Адмиралтейства и направил коня туда. У входных дверей дежурил тот же самый дворецкий, жадный до денег, и капрал вздохнул, доставая монету. Но вознаграждение не понадобилось. Дворецкий, завидев Алексея, махнул рукой, подав знак приблизиться.
— Тебе, что ли, велено к его сиятельству в среду явиться? — спросил он.
— Мне.
— Зовут как? Звание?