– Так вы здоровы? Падре Корца?
Его, казалось, пробудила песня, которую пело ее сильное красное сердце.
– Здоров. А как поживаете вы, вдова Надаши?
Ее всю передернуло при слове «вдова».
– Привыкаю к своей доле… – Она подалась вперед. – Оставим эту чепуху. Мы давно и хорошо знаем друг друга, а поэтому не стоит сейчас лукавить. Смерть Ференца явилась огромным бременем, свалившимся на меня, но она дала мне свободу.
Свободу?
Рун не осмелился переспросить. Он лишь поднял голову.
– Вы выглядите так, словно перенесли болезнь, – сказала она. – Так скажите же мне правду. Как вы провели последние месяцы?
Он провалился в ее серебристые глаза, отражавшие оранжевое пламя камина. Как он смог пробыть столько времени вдали от нее? Она одна-единственная из всех, кого он знал, кому доверял воспоминания о своей смертной жизни, храня в тайне свое бессмертное существование.
Едва заметная улыбка играла на ее мягких губах. Ее рука смахнула воду с обнаженного плеча, а затем стыдливо легла на нежное горло. Рун смотрел на ее пальцы и на то, что они прикрывали.
Элисабета встала и взяла его руку в свои.
– Как всегда, такая холодная.
Тепло ее руки подействовало на него, как взрыв. Он должен был уйти, но вместо этого встал и положил свою вторую руку поверх ее рук, забирая ее тепло в свое холодное тело. Только это. Просто одно мгновение контакта. О большем он не просил.
Биение ее сердца прошло по ее рукам в его руки, затем поднялось выше, туда, где когда-то билось его сердце. Теперь его кровь струилась по жилам, подчиняясь ритмам ее сердца. Багровые пятна появились по краям его поля зрения.
Ее веки сомкнулись, она потянулась лицом к нему.
Он взял ее пылающие щеки в свои мраморно-белые руки. До этого он никогда не прикасался к женщине и не испытывал ничего подобного. Он ласкал руками ее лицо, ее гладкое белое горло.
От прикосновения его ладоней ее сердце забилось сильнее. Страх? Или ею движет что-то другое?
Слезы потекли по ее щекам.
– Рун, – прошептала она. – Я так долго ждала тебя.
Кончиком пальца он провел по ее мягким, неправдоподобно алым губам. Она вздрогнула от этого прикосновения.
Как ему хотелось прижать свои губы к ее губам, почувствовать тепло ее рта. Ощутить ее тело. Но это было запрещено. Он ведь был священником. Непорочным и незапятнанным. Он должен был прекратить это немедленно. Он вырвал у нее свою руку и поднес ее к кресту, висевшему у него поверх сутаны.
Она перевела взгляд на крест, и с ее губ сорвался стон разочарования.
