Григорий, подойдя к нему, поднял потир и стал лить вино в рот Руна.
Кроваво-красная струя разом наполнила его горло.
К его удивлению, напиток этого черного причащения не жег его. Наоборот, Корца почувствовал тепло, разливающееся по всему его телу. Он почувствовал прилив здоровья и новых сил; все это произошло настолько быстро, что его до сих пор застывшее в покое сердце забилось – а такого с ним не происходило уже много столетий. Чувствуя дрожание сердечной мышцы в груди, Рун понял, что было подмешано в вино, которым его причащали, но по-прежнему не отворачивал лицо от струи, изливающейся из потира. Она наполняла его, утоляла неутолимый внутренний голод. Корца почувствовал, что раны, открывшиеся в бункере, закрылись. Но самым лучшим было то, что он глубоко погрузился в негу и наслаждение.
Он застонал, растворяясь в них.
Григорий, держа в руках потир, отступил на шаг назад.
Все вокруг Руна колыхалось словно на волнах, а он изо всех сил старался объединить слова во фразы.
– Ты не…
– Понятно, я не такой святой, как ты, – закончил за него Григорий, нависая над осевшим на каменный пол Руном. – С тех пор как меня отлучили от твоей любимой церкви. А поэтому вино, которым я причащаю свою паству, питает и укрепляет ее. Человеческой кровью.
Рун унесся в прошлое, мир вокруг него перестал существовать, и он остался наедине со своей вечной епитимией.
Приникнув к горлу Элисабеты, Рун глотал ее кровь. За долгие годы, в течение которых он считался молодым сангвинистом, Корца никогда не ощущал своим языком ничего подобного этому столь обогащенному железом напитку – если, конечно, не считать ту первую ночь, когда он стал проклятым, вкусив грязной стригойской крови.
Паника от этого богохульного действа придала ему силы для того, чтобы не захлебнуться в волнах этого кровавого прилива и сохранять поле своего зрения ясным. Биение его собственного сердца, ускоренное приливом ее крови в его жилы, замедлилось… еще больше замедлилось… и остановилось.
Элисабета лежала под ним, ее мягкое тело казалось золотым в свете камина. Черные волосы разметались по кремовым плечам и по каменным плиткам пола.
В комнате стояла мертвая тишина. Но такого не могло быть.
Ведь он всегда слышал равномерное биение ее сердца.
Шепотом он произнес ее имя, но на этот раз она ему не ответила.
Ее голова была откинута на сторону, и это делало видимой кровавую рану на ее горле. Рука Руна потянулась ко рту. Впервые за много лет он нащупал в нем клыки.
Это сделал он. Он взял ее жизнь. Ослепленный порывом страсти, Рун перестал быть собой, хотя до этого был уверен в своих силах — особых силах, на что всегда упирал Бернард, – был уверен в том, что не нарушит эдикт, обязывающий всех членов его Ордена соблюдать непорочность и целомудрие, дабы не давать волю зверю, дремлющему внутри каждого из них.
И что в результате? Он оказался таким же слабым, как и другие.
Рун смотрел на неподвижное тело Элисабеты.
Гордыня убила ее, так же как и его зубы.
Он положил ее остывающее тело на свои колени. Ее кожа сейчас была еще более бледной, чем при жизни, длинные ресницы чернели на белых щеках. Ее прежде красные губы сейчас были розоватыми, как ручка новорожденного младенца.
