Рун качал ее на руках и плакал над ней. Он нарушил все запреты, все предписания. Он дал волю дикому животному, таившемуся у него внутри, – и пожрал свою возлюбленную. Рун представлял себе ее трепетную улыбку, ее озорные глаза; вспоминал ее искусство врачевания, представлял себе, сколько жизней она бы спасла. А вот теперь она, безжизненная и опустошенная, сама лежит перед ним.
Рун представил себе печальное будущее ее ребенка, лишившегося матери.
И все это сотворил он.
Вдруг на фоне шипения и потрескивания камина раздался невнятный глухой звук. Потом долгий выдох…
Она жива!.. Но ненадолго. Возможно, только лишь настолько, чтобы успеть спасти ее. Сколько раз он терпел неудачи в подобных ситуациях и сколько способов он перепробовал! Но сейчас он должен постараться.
Такое действие было запрещено. Оно нарушало его наиважнейшие клятвы и обеты. Но ведь он уже нарушил свои пастырские обеты, заплатив за это страшную цену. А эта цена возрастет еще больше, если он нарушит еще и клятвы сангвинистов.
Наказанием за это для него будет смерть.
Ценой, которую заплатит она, будет ее душа.
Первый закон: сангвинистам не дозволено создавать стригоев. Но Элисабета ведь и не станет стригоем. Она соединится с ним. Она будет служить церкви так же, как и он; она будет заодно с ним. Будучи сангвинистами, они оба будут бессмертны. Очередное падение ему не грозит.
Биение ее сердца становилось все слабее.
Времени у него было совсем немного. Почти нисколько. Он полоснул серебряным ножом по своему запястью. И шипение, и ожог чувствовались намного сильнее – ведь теперь он уже больше не был святым. Его кровь, уже будучи смешанной с ее, буквально била ключом. Он поднес свое запястье к ее рту. Капли крови падали на ее бескровные губы. Он осторожно приложил свои губы к ее губам и раскрыл их.
Прошу тебя, моя любовь, молил он.
Пей.
Соединяйся со мной…
Рун проснулся от голода; он лежал на холодном мраморном полу, острия его клыков врезались ему в язык.
Проклятое вино Григория было смешано с человеческой кровью. В душе Рун боролся против такого предательства и вероломства. Но его тело, даже сейчас, требовало еще, настоятельно требовало еще.
Его уши уловили биение двух сердец, доносившееся из задней части храма.
Корца с трудом поднялся на ноги. Его шатало от желания, его неумолимо поворачивало туда, где кипела жизнь, как головку цветка, тянущуюся к солнцу.
– Не отрекайся от своего истинного естества, друг мой, – искушающим шепотом произнес Григорий, остановившись позади него. – Такие скоропалительные решения никогда не доводят до добра. Дай свободу зверю, запертому у тебя внутри. Ты должен погрязнуть в грехе, для того чтобы раскаиваться потом так глубоко, как этого требует Бог. Ведь только тогда ты и приблизишься к Всевышнему. Так что не старайся устоять перед соблазном.
– Я не поддамся соблазну, – с хриплым выдохом произнес Рун.
В ушах у него звенело, в глазах стоял туман, рука, лежащая на кресте, дрожала.
– У тебя никогда это не получалось, – напомнил ему Григорий. – Что ты видел, когда выпил моего вина? Наверное, осквернение твоей Элисабеты?
