Григорий поднялся на ноги, его взгляд, оторвавшись от холста, устремился на мозаичное панно, выложенное над входом в его храм. На нем был изображен Лазарь в саване, стоящий живым у входа в свою усыпальницу, его лицо скрыто под капюшоном, защищающим его от солнечного света. Христос стоит перед этим восставшим из мертвых человеком, его руки простерты к его новому ученику, а его последователи взирают на это с удивлением, очень похожим на то, с каким на Григория взирают его последователи.
Когда Распутин повернулся к Руну, в его глазах стояли слезы.
– Я помогу тебе в поисках Книги, друг мой, и, если воля Божья будет иной, никакие тяжкие муки не будут уготованы тебе, пока ты находишься в границах моей страны.
Стоя в нескольких шагах от алтаря, Джордан не сводил глаз с собравшихся внутри храма.
Он не доверял ни одному из них. Ни Распутину с его безумным смехом и причудливыми забавами, ни похожим на потерявшихся животных прихожанам, которые в конце концов предпочли укрыться в тени храма, ни даже Руну. Он видел перед собой его глаза, одержимые жаждой крови, вспомнил, как он, словно лев на упитанного теленка, смотрел на Эрин.
Хуже всего было то, что, подвергнись она нападению, Джордан ничего не смог бы поделать. Практически он был в капкане: прислужники Григория повисли бы у него и на руках, и на ногах, и его сила в такой ситуации была бесполезной – он ничего не мог бы сделать с ними.
Его внимание привлекли раздавшиеся в алтаре крики. Молодые прихожане Распутина, переговариваясь вполголоса, втаскивали в неф деревянный стол и четыре тяжелых неуклюжих стула, казавшихся с виду неподъемными, однако мальчишки так легко справлялись с ними, словно они были сплетены из тростника.
В отличие от одетого в пасторское облачение Распутина, его прихожане были в обычной одежде для улицы: джинсы или темные брюки со свитерами. Если не знать, кем они были, их без труда можно было принять за истомленных зубрежкой русских школьников, пришедших в храм с родителями.
Но Джордан-то знал, кто они такие.
– Давайте сюда. – Распутин, выйдя из алтаря, направился к столу, ведя за собой остальных и приглашая Джордана следовать за ними. Безумный монах быстро расположился на стуле и, подобно чопорной пожилой даме, разгладил ладонями свою рясу. – Присоединяйтесь ко мне.
Эрин, выбрав место, села. Джордан опустился рядом с ней, оставив последний свободный стул Руну.
Сергей поставил на середину стола громадный серебряный самовар. Другой юноша из распутинской паствы принес тонкие чайные стаканы в серебряных подстаканниках.
– Чаю? – предложил Распутин.
– Нет, спасибо, – пробормотал Джордан.
После того что произошло с Руном, у Стоуна не было никакого желания пить или есть что-либо, к чему прикасалась рука Распутина. Он, будь это возможно, не дышал бы и одним с ним воздухом.
Эрин тоже отказалась, но по тому, как она прятала сжатые ладони в вытянутые рукава своего свитера, было видно, как сильно она замерзла и как сильно ей хочется выпить чего-нибудь согревающего.
– Рун, а твои спутники мне не доверяют. – Распутин обнажил в улыбке квадратные белые зубы. Его клыки были удалены, но и это обстоятельство, по мнению Джордана, не делало его менее опасным.
Никто из сидевших за столом не ответил на его шутливое замечание. По всей вероятности, этот вопрос, насколько можно доверять Распутину, никогда даже и не обсуждался.
Григорий повернулся к Руну.
– Ладно, шутки в сторону. Почему вы решили, что Евангелие может находиться в моем городе?
– Мы полагаем, что оно могло быть доставлено сюда русскими войсками в конце Второй мировой войны.
Ладони Руна лежали на столе, как будто он был готов отдернуть их и встать на ноги: либо для того, чтобы драться, либо – что было бы наиболее вероятным – бежать.
– В столь давние времена?
Кивком Рун ответил на его вопрос.
– А куда они могли бы деть эту Книгу?
– Знай они, что попало к ним в руки, они, возможно, отнесли бы ее к самому Сталину. – Распутин положил локти на стол. – Но они этого не знали.
– Ты в этом уверен?
– Конечно. Если бы они доставили ее в какое-то важное место, я знал бы об этом. Я ведь все знаю.
Рун потер свой указательный палец, ту его часть, которая вставляется в кольцо карамбита, когда это оружие пускается в ход.
– За последние сто лет, Григорий, ты почти не изменился.
– Как мне кажется, ты намекаешь на мою гордыню, по-твоему, это грех, который всегда возбуждал в тебе тревогу за судьбу моей души. – Распутин покачал головой. – А по-моему, тревожить тебя должна
– Я постоянно помню о своих грехах, – ответил Рун, склоняя голову.
– И ты все еще, каждый божий день, страдаешь из-за глупостей этой епитимии?
– Может, мы не будем копаться в наших грехах? – нахмурившись и сжимая пальцами свой крест, осадил его Рун.
