Полина нашла языком ноющий зуб и придавила эмаль. Она глядела себе под ноги и различила дохлого пса, валяющегося среди мусора. Он таращился из воды остекленевшим глазом. По шкуре ползали мокрицы.
Полина сильнее надавила на зуб. Боль прострелила мозг. Будто свет маяка развеял мрак. Лицо Полины онемело. Она услышала новые ноты в мычащей песне подземелья: пощелкивания и шорох. Мысли хлынули сквозь прохудившийся барьер.
Что я натворила?
Я убила свекровь.
Я положила Таню в гроб.
Полина резко обернулась.
Лучи фонариков елозили по стене, по злобному существу, которое правило сырой криптой и безумными женщинами во внешнем мире. Вопль Тани захлебнулся в навязчивом хорале темноты.
Рука спустилась сверху, из преисподней за кирпичами, нечеловечески длинная, одна бесконечная кисть, скрюченные персты, шишковатые суставы, пястные кости, обмотанные лоскутьями шкуры. Рука расправилась, точно веер, потянулась к Тане. Дочь не плакала, а смотрела с внимательным интересом на обладательницу пальцев и ногтей.
Полина осознала, что произойдет дальше.
Она закричала, она стала криком, она превратилась в горе.
А рука подхватила ее дочь и унесла в шорох и щелканье: так гробы доставляют в замогилье ценные вещи вроде оренбургских платков и детей. Откуда-то Полина знала: щелкающие звуки издают насекомые, кишащие под одеяниями Ламии. Там кольчуга из жуков.
Она бросилась к дыре. Ступня врезалась в камень, Полина упала на четвереньки, поползла, царапая пальцами осклизлый пол, сунулась в пролом.
Таня исчезла. Ее не было ни в саркофаге, ни вверху, за кирпичами. Тани больше не было нигде, но в какофонии колыбельной, исполненной на наречии насекомых, Полина расслышала затихающий лепет.
Потом наступила тишина.
Полина вывалилась из скважины, скуля. Крипта погрузилась во тьму. Те трое, притворявшиеся сестрами, ушли. Дождь прекратился. Сидя среди хлама, костей и лепестков, Полина разжала пальцы и выронила в воду смятые фотографии мертвого ребенка. Она провела ладонями по щекам, оторопело всхлипнула, вцепилась в ворот и натянула на голову футболку, скрыв под тканью лицо, в котором больше не нуждалась.
Четверть часа Дима проторчал в машине, изучая свои руки, прислушиваясь к треску и шороху. Казалось, он пропах насквозь сексом, ложью, предательством, городом Свидово с его Тилимилитрямдиями и склепами. Стоит войти в квартиру, жена все поймет. Даже Таня поймет, а мать прочитает мысли и тихонько, с жесткой ухмылкой прошепчет: «Молодец, сынок, на Полинке свет клином не сошелся».
Внутренности словно варились в кипятке. Мутило, как после пьянки. Он пытался придумать себе оправдание, но не мог.
«Это было ошибкой», — как и сказал он Эрике.
Та потрепала по плечу сочувствующе: «Это просто физиология. Не парься».
Не париться.
Он вышел из автомобиля. Дверь подъезда двоилась в глазах, а поднять взор к собственным окнам не хватало смелости. На лавочке, подстелив пакет, сидела молодая женщина со светлым каре и сумочкой на коленях. Дима сделал шаг к крыльцу, поджилки затряслись, его повело вбок. Он плюхнулся на мокрую лавочку и стиснул зубы.
Блондинка смотрела искоса, встревоженно.
Сейчас все пройдет. Маленький адюльтер. Свойственная мужчинам полигамия. Полина сама виновата. Сама.
Он думал о жене, о том, чем она сейчас занята. Представлял улыбку Тани, трогательный пушок волос.
— Вы в порядке? — спросила блондинка.
— Да. — Он тряхнул головой. — День выдался странный.
— Завтра будет другой.
— Не знаю.
Он покачал головой, таращась в лужу. Потянуло на откровения, и он сказал:
— Все не так, как планировалось. Бессмысленно и тошно.
— Знакомое чувство. — На губах женщины затеплилась улыбка. — Будто катишься в ад.
— Верно. — Он заглянул в располагающее, участливое лицо незнакомки. Она достала из сумочки пестрый журнал. — Всегда можно остановиться. Возьмите. Вдруг поможет.
С обложки на Диму смотрел Иисус Христос, окруженный смеющимися детьми. В райском саду светило солнце, порхали колибри.
— Спасибо.
— Слышали, что творится в Мельбурне? Если дьявол явил себя людям, скоро себя явит и Господь.
— Простите. — Дима встал, отряхивая влажные джинсы, и с тоской поглядел на железную дверь. Она точно отталкивала его, не принимала, между ним и семьей распростерлась бездна.
— Рассказать вам о Боге? — спросила блондинка из далекого далеко, из пространства, где нет ни вины, ни стыда. Хруст и треск, сопровождавшие по дороге из Свидово, резко утихли. Дима недоверчиво коснулся пальцами ушей. И только чтобы отложить возвращение домой, сел обратно на лавочку и негромко сказал:
— У меня есть минута.
Женщина мягко улыбнулась и заговорила.
— Это все, — проговорила Фоя. Море, как жидкая ночь, плескалось, подбираясь к «Талассе». — Повествование подходит к концу. Как, кажется, и твоя жизнь. — Она посмотрела на собеседника печально. Прибой омывал стопы Иванова.
— Еще одна история, — взмолился он. — Этой мне хватит только до утра.
Фоя покачала головой. Иванов сунул руку под шезлонг и вынул покупку — нож с изображением акулы на рукояти. Лезвие он направил Фое в грудь.
— Еще!
