Он открыл глаза — увидел рифленую батарею, кроссовки на мокрой газете, педофила с дротиком во лбу.
Поднялся, ежась от отвращения к Свидово.
— Карташов! — крикнула Эрика, — Иди, помогай.
Она вылила кипяток в пластиковое ведро и разбавила холодной водой. Футболку сняла — стояла спиной к другу в легкомысленных сиреневых стрингах, в клубах пара. Обнаженную спину покрывали родинки.
— Будешь меня поливать, — распорядилась она.
Он закатал рукава, взял надтреснутый ковшик. Она забралась в ванну — трусы оставила. Дима лил воду, а Эрика, не стараясь выглядеть сексуальной, яростно намыливалась. Задница у нее была широкой, на крепких ягодицах пупырышки. Дима сглотнул слюну. В штанах, в голове пульсировало.
Эрика повернулась, балансируя на скользкой поверхности: руки по швам, мыльная вода стекала с трусиков, делая их прозрачными. Набухшие груди формой напоминали остренькие мордочки мультяшных лисичек.
— Чего? — спросила она, прищурив один глаз, уголком губ сдувая несуществующую прядь. — Ты ж вроде голых баб фоткаешь.
— Фоткаю, — согласился он, ослепленный наготой.
— Бедненький, — сказала Эрика, касаясь его щеки. — Иди сюда.
Он безропотно подчинился, как механическая кукла. Перешагнул эмалированный бортик. Обнял. Задрожал.
В пустых квартирах справа, слева, сверху и снизу шуршало и щелкало.
— Скрытая мать снова здесь. — Зоя Степанищева распахнула глаза.
Женщины ахнули, прикрыли ладошками довольные улыбки. Они сидели на корточках возле кровати Зои — десяток старух в ночных рубашках. Ливень лупил по крыше пансиона.
— Она пришла за детками? — спросила сгорбленная дама, оглаживающая пальцами щиколотки Степанищевой.
— За детками, игемониха? — залепетали женщины. Тени блуждали вокруг них и скрипели половицами в коридоре.
— Она заберет всех, — сказала Зоя торжественно. — Скрытой матери нужны доченьки.
— А если мальчик? — сморщилась старуха, сорок лет проработавшая в детском саду.
— Собачкам отдадим! — зашумели женщины.
— Тише, — оборвала гомон Степанищева. — Дитя уже в склепе. Скоро все закончится.
Фары серой «девятки» выхватывали из сгущающихся сумерек фамильный склеп Свидовых. Полина не помнила, как они ехали сюда; последним, что зафиксировала память, была свекровь, зачем-то нацепившая маску из теста, блин с просвечивающейся красной начинкой. Столько красного цвета вокруг!
В степи выли собаки. Тени сестер устремлялись к арочному проему, поторапливали. Таня хныкала на руках, дождь промочил ее маечку. Под материнской ладонью толкался и пульсировал родничок на макушке.
Полине вдруг стало страшно, страшнее, чем когда воды отошли. Ее пугала тьма, заполнившая рассудок, а еще сильнее — тьма, притаившаяся за руинами романского здания.
— Пойдем, — поманила сестра с азиатским разрезом глаз. Ее спокойный голос утешил.
Все правильно. Так и должно быть.
Ноги сами задвигались. Будто показывали фильм, снятый от первого лица, а Полина была сторонним наблюдателем. В арку, по обвалившейся лестнице, в околоплодные воды крипты. Подвал пах ароматическими палочками. Сестры зажгли фонарики.
Паника длилась несколько секунд: где я и зачем? Полина увидела груду костей на каменном ложе, мусор в воде, кирпичную кладку с дырой аккурат в районе живота нарисованной углем зловещей женщины; руки черной матери простирались к волглым стенам по бокам, а лицо заштриховали нервные линии. Трещины напоминали растяжки после родов.
Но затем в голове щелкнуло, сломались предохранители, и взору предстало совсем иное: Полина видела место, где ее дочери будет хорошо. Лучше, чем с ней.
И женщина была не просто рисунком, а Туринской плащаницей, тенью Хиросимы. Точно атомным взрывом выжгло абрис Ламии Гречанки на камне, и такую нежность, такое всепрощение излучала фигура, что Полина захлебнулась от стыда. Вот ведь дура, придала значение костям и пластиковым бутылкам — отвлекающему маневру.
— Отдай ей ребенка, — сказала худая сестра. — Таня заслужила хорошую маму.
— Ты будешь свободна, — сказала коренастая сестра. — Ты будешь желанна.
— Ты сможешь творить, кончать, смеяться.
Полина подумала, что это разумно. Это правильно — пусть каждый занимается своим делом, тем, чем умеет.
Она ступила в воду. На черной поблескивающей поверхности мелкого озерца колыхались лепестки роз. Мрак пел на сонорную согласную «м», как мычат с сомкнутыми губами, повышая тонус голосовых мышц. Вокализ убаюкивал, вводил в транс.
Таня визжала на руках.
В голове Полины прошипело:
Заткни свой рот. Заткни свой гребаный рот. Как ты мне надоела!
Нарисованная женщина вздымалась над Полиной. В ее чреве прятался мраморный саркофаг, полный черепков, пыли и картонных квадратиков — паспарту. При виде сфотографированной Цецилии всякие сомнения покинули Полину. Дочурке Гречанки было комфортно в кирпичной утробе. Это место создано для деток.
— Не кричи.
Полина положила извивающуюся Таню в пролом. Тяжкий груз свалился с плеч. Стало легко — хоть взлетай. Полина сделала шаг назад, развернулась и побрела обратно к сестрам. Их силуэты едва вырисовывались в полумраке, но глаза сверкали, как бриллианты.
Так. Будет. Лучше.
