Дождь заливался в подъезд через распахнутые окна между пролетами. Бесхозные квартиры, бесхозные кладовки, половики. Бутылка скомканная — самодельный бонг. Надписи: «Blink 182» и «The Exploited», свастики, наклейка упраздненной Социалистической партии Мороза. Хвостики прилипших к побелке сожженных спичек. Такое все потертое, обшарпанное, бэушное — выкинуто среди степи за ненадобностью.
Здание было отечественным, не чешским. Квартиры проектировали для очень худых людей, каких-то дистрофиков с агорафобией, которым нравилось перемещаться, отталкиваясь от стен. Куда бы ни заглядывал Дима, все было крошечным: коридор, кухня, туалет, ванная.
— Газовая колонка сломалась. Вода только холодная.
Дима выбросил носки и помыл ноги под струйкой, выцеженной краном. Оплескал лицо и долго разглядывал себя в захватанном зеркале. Мозг пролистывал образы, как четкие цифровые снимки. Это не галлюцинация, карта памяти подтвердит. Худая женщина с раздутым животом, накарябанная углем на кирпичной кладке. Пес, ползущий из крипты с единственным желанием: убивать. Мраморная рака, напичканная костями животных и дореволюционными фотографиями. Какой-то проклятый ритуал, какая-то магия…
Дима оттянул пальцами щеки, изучая переплетение сосудов в белках и полумесяцы влажной плоти под нижними веками. В голове гнездился раздражающим фоном шум — треск и шорох, звуки, с которыми старый транзистор настраивают на волну, вещающую из тлена, из трухлявых гробов, наполненных насекомыми.
— Только не смейся, — попросила Эрика, впуская в спальню. Она сменила испачканную одежду на линялую, до колен, футболку с принтом группы «Король и шут» и словно скинула десять лет. Убранство комнаты сочеталось с ее растрепанным внешним видом, винтажным облачением: CD-диски и шипастые напульсники на полках этажерки, забытый рюкзак в черно-белую шашечку, атрибуты бунтарской юности. К отклеивающимся обоям крепились многочисленные плакаты: Аврил Лавин каталась на скейте, Курт Кобейн рвал гитарные струны, гримасничали Red Hot Chili Peppers.
— Думал, ты шутила про эмо.
— Заткнись. — Она снабдила его феном и номером «Бульвара» за две тысячи десятый год. Дима сел, поставил на газету кроссовки и принялся задувать в них горячий воздух.
— Это был пакистанский бульдог, — заявил он.
— В смысле, как у Степанищевой?
Дима выразительно промолчал.
— В смысле, тот самый? Который съел ребенка?
— Степанищева послала нас в склеп. Чтобы мы увидели… что? Кости? Рисунок? Или она знала про пса, что пес там?
— Так, погоди. Моська была старой, но не настолько.
— Значит, совпадение. Снова. — Он выключил фен, и в наступившей тишине саундтрек внутри его черепа стал громче. — В гостинице и в склепе были Скрытая мать, собаки одной породы, фотография Свидова. Какие-то девицы в черном. Красько узнал меня, будто я знаменитость. Ты это слышишь?
— Что?
— Треск. — Он поковырялся в ухе.
— Ты перетрудился, бедняжка. — Эрика посмотрела на приятеля с теплом и заботой.
— А вдруг я не должен был приносить паспарту в дом? Вдруг это ловушка?
— Погоди. О чем ты говоришь?
— Они поклонялись чему-то, Степанищева и Красько. Может быть, захоронению в Куте. Там такая энергетика… в Тилимилитрямдии, в крипте… Там будто что-то есть.
— Призраки? — догадалась Эрика.
Он проигнорировал скептические нотки в ее голосе.
— А если я подверг опасности жену и дочь?
Эрика глубоко вздохнула.
— Знаешь, — сказала она, — подростком я очень любила эту группу.
Дима посмотрел на постер: музыканты застыли в героических позах, во лбу татуированного вокалиста, прорвав бумагу, торчал дротик для игры в дартс.
— Lostprophets — шотландцы. А с дротиком — это Йен Уоткинс, их лидер. Красавчик, да? Я на него дрочила.
Дима хмыкнул.
— В две тысячи двенадцатом полиция изъяла компьютер Уоткинса и нашла гигабайты детского порно. А еще переписку: две фанатки обсуждали с ним встречу в отеле. Они согласились, чтобы Уоткинс изнасиловал их годовалых детей.
— О господи. — Диму передернуло.
— Они были соучастницами, — сказала Эрика. — Эти мамочки. О том, что бывают плохие отцы, говорят все — нам кажется это почти нормальным. Что мужики — алкаши, наркоманы, домашние садисты. Но у женщин отнимают право быть ужасными матерями. Уверена, из меня получилась бы кошмарная мать.
— К чему ты это?
— К тому, что нет никаких призраков и дурной энергетики. Есть конченые люди. Скрытая мать или австралийский дьявол не заставляли поклонниц Lostprophets подсовывать Уоткинсу детей. Палачи в концлагерях не были одержимы демонами. И не кости в склепе заставили Степанищеву убить младенца. Выбрось из головы бабушкины сказки, а то свихнешься.
На кухне засвистел чайник. Эрика удалилась, шлепая по полу босыми пятками. Дима сидел, растерянный, пробуя собрать воедино ускользающие нити, и всовывал фалангу мизинца в ушной проход.
«Зло — это люди, — думал он. — Бабина права. Я сфотографировал все, что хотел, и пора порвать с этим городом».
Он закрыл глаза — увидел с изнанки век саркофаг, детей цвета сепии на покрывале из косточек и пыли. Камера отплыла, являя дыру, затем нарисованную углем фигуру, руки, распростертые над оссуарием.
