Гипнотическая, беспросветная вещь, из которой нельзя всплывать слишком быстро: вспенится кровь, взорвутся кровеносные сосуды. Шикарная вещь. И это несмотря на сумбур в композиции, неряшливость стиля, оборванность разрозненных глав, длинные и путаные диалоги о бессмысленном (критики определили бы это произведение как бульварное чтиво). Или как раз благодаря всему этому.
Герои «Водолазов» – люди творческих профессий, советский средний класс. Они строили карьеры, но не думали о будущем. Страдали от одиночества, даже те, у кого были отношения или семья. Казались потерянными среди абзацев, страниц, глав. Их угловатые тела плохо стыковались с телами других героев. Разъедаемые сомнениями, они слышали только себя. Не могли объяснить, а уж тем более починить расползающуюся на нитки ткань реальности. Чтобы продлить агонию жизни, совершали разные подлости, меньшее из которых – предательство.
Александр Гук не пугал в лоб. В своей прозе он скорее умалчивал о страшном. Недоговаривал о чудовищном. Отводил взгляд от омерзительного. «Водолазы» анатомировали страх, разбрасывая между строк окровавленные куски, расплескивая телесные жидкости. Гук ходил по грани дозволенного (как чувством меры, так и советской властью), в том числе – в пессимистическом взгляде на советскую действительность.
В некоторых главах-новеллах вроде как намечалась детективная интрига, которая в итоге не работала. Действие вяло текло в никуда, давались «крючки», громоздились загадки, сверху наваливались догадки, и вдруг сюжет переключался на совершенно иное, а куча загадок-догадок оказывалась погребенной под рухнувшей глыбой кошмара.
В какой-то момент необъяснимое, невозможное формировало пространство удушливого смысла, в котором существовали пластиковые младенцы, маскароны на ночных фасадах панельных многоэтажек, телефонные будки, увитые, точно гирляндами, пульсирующей рыбьей требухой. И тогда текст начинал пестреть эмблематическими образами ада, наложенного на мир живых подобно мутной кальке. Но сильнее пугали изначальные мелкие странности, искаженные детали ежедневного бытия, которые складывались в узор безумия и разложения. Разглядывание этого узора лишало всяких надежд, вязко обволакивало ощущением безысходности.
Я не смог убедить себя, что Гук хотел показать тягучую атмосферу советского времени. Нет. Единственной целью автора было обезводить разум читателя, высосать через вампирский хоботок все мысли, кроме мыслей о смерти.
По одной из версий, которую я откопал, разыскивая роман Гука, водолазы были пришельцами, путешествующим в потоках времени. Но сейчас мне пришло в голову, что водолазы могли быть демонами загробного мира, теми самыми фоморами. А сам роман «Водолазы» – адаптацией кельтской «Книги мертвых», существующей до этого лишь в устной форме. Дикая мысль, но вполне в духе книги.
Перед глазами начало плыть, словно на страницы прокрался типографский брак – размытый шрифт, – я не мог разобрать и слова. Я заснул, книга свалилась на пол, и я проснулся.
Сидел в кресле, пытаясь осознать и зафиксировать себя в комнате, этой реальности. Правая рука, которая лежала на широком подлокотнике, затекла, я пошевелил пальцами и ощутил покалывание. Наклонился и поднял журнал.
Из-за онемения показалось, что пальцы утопают в обложке, как в иле. Я размял кисть и открыл книгу, чтобы найти место, на котором остановился.
Книга будто побывала в воде: буквы расползлись, точно акварельные, страницы покрывала черная паутина текста.
Я поправил покосившиеся очки, проморгался, помассировал глаза – и паутина распалась на слова.
