Кровавые легенды. Европа полностью

Я не чувствовал никакого детективного азарта. Лишь усталость, разбитость и тревогу за Веронику. Это меня удивило: некоторое время я винил Веронику в смерти сына. Думал о ней с ненавистью. Она оставила моего мальчика там, в горах, раненого, замерзающего. Оставила умирать. В горах каждый сам за себя. Рассчитывать не на кого. Свалился в расщелину, потерялся в снежной буре – перестал быть частью группы. Спасать или искать, скорее всего, не будут: на поиски тратятся драгоценный кислород и энергия… Я честно пытался понять (принять) этот закон, но не мог.

Я приступил к завтраку.

Переваренные до сине-зеленого желтка яйца будили жалость. Ломтики сыра подсохли по контуру. Чай горчил, по его поверхности кружила «бензиновая» пленка. К тосту с маслом и ванильному творогу я претензий не имел.

Мимо прогромыхала тележка с грязной посудой. Женщина в фартуке чиркнула по моему плечу локтем, слишком острым и твердым для столь тучного тела. Ее голова болталась из стороны в сторону черной волосяной медузой, увенчанной чепчиком цвета плесени, она раздувалась, раздувалась, раздувалась, и неизвестно, как бы закончилось это, несомненно, наваждение (лопнувшей головой?), наверняка вызванное резкостью движений и выбившимися из прически волосами, если бы официантка не скрылась из виду, буквально протаранив тележкой дверь мойки.

– Разрешите? – Ко мне подсел Стас, облаченный в спортивный костюм. – Как спалось?

Он поставил на стол ополовиненный стакан какао.

– Имел глупость читать перед сном.

– Роман все-таки бесовской?

– Судить рано.

– Ну, рано – не поздно. Разговор с невесткой вышел недолгим?

Я поведал о характере встречи. Стас внимательно выслушал, пристально глядя мне в глаза. Потом достал из поясной сумки электронный блокнот и несколько минут чиркал по экрану стилусом.

– Не проще писать на диктофон? – спросил я.

– Намного. Только не всегда корректно. Но если вы не против, я воспользуюсь этой возможностью в будущем.

– Без проблем. А что ваш бессмертный дедушка?

– Его готовят к процедуре. Или что-то вроде того. Куратор был не слишком многословен. А меня отвлекала его пиратская повязка.

– Одноглазый врач?

– Ага. Это что-то объясняет?

Я задумался на время, достаточное, чтобы выпить стакан чая.

– Вряд ли. Просто забавное совпадение. Куратор моей невестки – однорукий.

Стас вскинул брови. Записал.

– Что случилось с вашим сыном? – неожиданно спросил он, причем так, словно это было нужно исключительно мне.

Впрочем, возможно, я додумал этот вопрос – и все выложил сам.

С мальчишеских лет Кирилла влекло все и сразу, искусства и науки, он бросался то в живопись, то в археологию, поглощал и впитывал новое в бешеной спешке, мог прочитать книгу за ночь, боготворил симфоническую музыку, обожал океанографию, изрисовывал альбомы городами будущего, исписывал общие тетради юмористическими рассказами. Со спортом у него не складывалось – близорукость, субтильность, – но Кирилл настойчиво пробовал себя и там: полгода на секции бокса, футбольная школа, фехтование.

Альпинизмом увлекся после свадьбы. Серьезно готовился к каждой экспедиции.

Мой ледяной мальчик…

Он сорвался в расселину, но умер не сразу. Попрощался из ловушки с Вероникой. Передал мне и Люде слова любви.

Остался умирать.

Я пошел на символические похороны ради Люды. Для меня это выглядело как танцы с бубном, нелепая бессмыслица. Останки моего сына лежали в горной трещине, а я делал вид, что это не так, что кенотаф каким-то образом это отменяет.

Я попрощался с Кириллом правильно (если существует это правильно), стоя на горной тропе, которую не осилил мой сын. Мне не удалось организовать подъем его тела. Все, к кому я обращался, посчитали риски чрезмерными. Может, оно и к лучшему. Не знаю, выдержал бы я эту последнюю ледяную встречу. А Люда? Мою жену сломала смерть сына. Смотреть на нее было невыносимо. Она то начинала бормотать что-то вроде «ему там холодно, очень холодно, он замерзает», то упрашивала со слезами: «Оставь его там, не трогай, они скоро придумают, как его разбудить». Я не переубеждал. Не говорил о кристаллизовавшейся крови, которая вспорола артерии, о растрескавшихся глазных яблоках, о необратимости… Ничего не говорил. Мы переживали потерю каждый по-своему. Каждый сам за себя. Как долбаные альпинисты.

Трагедия в том, что только после смерти сына я полюбил его по-настоящему. Как он того заслуживал. Больше, чем преподавание и книги.

В смерти сына я винил и себя. Если бы я проявлял искренний интерес к его жизни, увлечениям, если бы чаще отвлекался от собственного честолюбия, быть может, ему не понадобилось бы искать что-то неуловимое во враждебных горах.

Люда себя не винила. Она просто не могла с этим жить. Наглоталась таблеток – белых как снег и, наверное, таких же холодных – и ушла к сыну.

На краю расщелины остался я один.

– Что бы вы отдали, чтобы ваш сын был с вами?

– Ничего. Это невозможно. А «обезьяньи лапки» мне не нужны.

После откровений мне, как обычно, хотелось уйти. Сбежать, если угодно. Но я сдержался.