Мир «Водолазов» был гораздо реальнее, цельнее, интереснее, чем скучная действительность, окружающая меня последние десять лет. Да, она попыталась встрепенуться:
Реален только страх. Страх чужого присутствия. Страх преследования. Страх посмертного бытия, наполненного непостижимыми трансформациями.
Я не смог заставить себя принять душ, лишь бросил в лицо несколько горстей воды и вышел на балкон.
У кромки озера и в воде стояли водолазы. Резиновые тела, медные головы. Скопление фигур.
Я вернулся в комнату и принялся ходить от стены к стене. Думал над тем, что должен уплыть, вернуться на материк, к цивилизации, которая придумала библиотеки, вернуться и продолжить поиски заключительной части «Водолазов».
Библиотеки. Архивы. Частные коллекции. Черные книжные рынки… они еще существуют?
Мой взгляд упал на лист электронной бумаги с распорядком дня и правилами пребывания в центре. Я взял памятку со стола, пробежался глазами по английскому тексту, выбрал русский язык.
Переводчик меня удивил: перевел «prohibitions» не как «запреты», а как «гейсы». В древней Ирландии гейсы – запреты-табу – накладывались потусторонними силами. Нарушение гейса означало позор и, скорее всего, смерть. По одной из легенд, даже сам непобедимый Кухулин погиб после того, как нарушил гейс: не есть собачьего мяса.
Гейсы научно-клинического центра «Луна» запрещали:
• рассказывать о процедурах;
• следовать за тремя кураторами в красном;
• вмешиваться в спор между сотрудниками;
• обращаться к друидам;
• рыть подземные туннели;
• кормить крокодилов;
• покидать номер ночью;
• неподобающе использовать инфраструктуру…
«Инфраструктура, – ухватился я. – В центре должна быть библиотека!»
Смахнул электронную страницу в сторону и подтвердил свою догадку. Для организации досуга имелись кинозал, летний амфитеатр, бильярд, настольный теннис, шахматы, баскетбольная площадка, библиотека…
Я выскочил из номера, едва не прищемив дверью пальцы.
Коридор был словно наполнен тусклым туманом, который опускался с потолка, от грязных вентиляционных решеток. В сером полумраке (моргала лишь лампа у лестницы) по полу змеился толстый кабель или шланг.
Я на секунду оторопел, не понимая, что в этом ужасного. Наклонился, уперев вспотевшие ладони в колени.
Резиновую кишку облепили мелкие ракушки, слизистые комки, крупицы песка, нити водорослей, грибы с похожими на медуз шляпками. Гибкая резиновая трубка, на которую я смотрел, была не чем иным, как водолазным шлангом. Куски шланга соединялись латунными вставками.
Мне послышалось сухое щелканье бильярдных шаров. Потом – бряцанье свинцовых подметок.
Я двинулся к лестнице. Мне пришлось переступать шланг, и каждый раз он напрягался, словно по нему пробегала вода. Или что-то еще, более плотное и вязкое.
Мне хотелось, чтобы лестничная площадка была ближе, чем то расстояние, которое нас разделяло и, казалось, не сокращалось. Я постоянно смотрел под ноги – следил за шлангом.
На пол легла тень.
Я вскинул голову и обомлел. В груди сперло дыхание.
Нечто.
На стене.
Неправильное, чудовищное.
Я смотрел на гигантскую, в человеческий рост, лягушку, распяленную на стене, будто это был лабораторный стол. Мышцы лягушки сокращались и расслаблялись, конечности двигались с угрозой. А потом лягушка стала меняться. Перетекать из одной формы в другую, делиться на части и объединяться, расползаться и собираться. То это был клубок белых змей. То глаз без тела. Секунду назад – раздутая, бесформенная масса. Потом – вросшее в стену щупальце. Осколки драконьего черепа, которые пытались срастись. Кровоточащий срез. Пористая гримаса боли. Лицо девушки, покрытое перьями. Невозможные узлы из посиневших рук и ног. Тонкие пласты красного мяса. Шевелящиеся. Вращающиеся. Перпендикулярные. Параллельные. Любые. Что-то внутри стены. Что-то снаружи. И вдруг – нигде.
Стена опустела.
Была пуста всегда? Мои чувства свидетельствовали о том, что нет. Я видел то, что видел. Собственным чувствам я доверял, возможность видения и галлюцинации исключал. Внушение, самогипноз – ерунда!
И разумеется, я не спал.
Это событие – невероятное, абсурдное – меня очень взволновало. В висках стучала кровь.
Мир больше не поддавался объяснению. На глупые, наивные вопросы не существовало ответов. Мироустройство объяснялось разве что словом «безумие».
«А вдруг, – подумал я, – как раз это и есть истинное, оголенное бытие? А не то, на которое мы смотрим через бесчисленные оборонные фильтры сознания? Что, если сейчас я видел мир без камуфляжа, уродливое сокровенное?»
«Допустим, – легко согласился я. – И что с того? Как долго мое старое сердце выдержит это босхианство?»
Я забыл, куда шел, и поэтому вернулся в номер. Увидел журнал с водолазным шлемом на обложке и вспомнил о библиотеке. Но голова полнилась мыслями, и я забрался в кровать.
