«Я и сам мог бы стать таким, как они, – думал Бальтазар, – если бы родился в семье каких-нибудь безбожников, еретиков или схизматиков. Мне повезло получить хорошее воспитание и образование, а ведь могло бы и не повезти. Как бы там ни было – противились еретики истине сознательно или по недоразумению и неведению, – но они ведь, в конце концов, братья наши, если не во Христе, так хоть в Адаме. А значит, надо их пожалеть, попавших в такой страшный тупик, из которого уже никогда не выйти».
Перечитывая блестящего ритора, философа и теолога Квинта Септимия Флоренса Тертуллиана, Бальтазар задумался над его известным изречением о том, какую радость доставят ему погибель и мучения грешников на последнем Суде Божьем, с каким восхищением он будет смотреть тогда на объятых пламенем геенны гонителей христианства, и не только на гонителей, но на всех: на языческих философов, на трагических актеров, шутов, циркачей, поэтов, судей, правителей. Прежде эти слова Тертуллиана из финальной главы его сочинения “De spectaculis” действовали на Бальтазара вдохновляюще, но потом, после инфернальных ночей, они стали ему крайне неприятны. Как же отвратителен был Тертуллиан в своем злорадстве святого праведника, которым себя мнил, заранее приписывая себе несомненное оправдание на Божьем Суде и уже торжествуя над всеми, кто этого оправдания получить не должен.
«Какой разительный контраст между Тертуллианом, веселящимся при мысли об адских мучениях язычников, и Макарием Египетским, который о тех же язычниках проливал слезы в своих молитвах, – размышлял Бальтазар. – Возможно, потому Тертуллиан и кончил плохо, ушел к еретикам-монтанистам, недолго пробыв в Церкви после своего крещения, всего-то лет семь или десять. Его жестокий и злорадный характер не выдержал пребывания в Церкви, еще не превратившейся тогда, в начале третьего века, в почтенную традицию и господствующую религию, поэтому он порвал с Церковью и присоединился к еретикам, более ригористичным и близким ему по духу».
Но жалость к умершим еретикам не означала для Бальтазара жалости к еретикам живым. Мертвого потому и жалко, что он уже беспомощен и безвреден для живых; с ним больше нет смысла бороться, ибо сама смерть поборола его. К поверженному врагу можно проявить сострадание, но живой, здоровый и вооруженный враг должен быть уничтожен. У Бальтазара не возникало никакого диссонанса и противоречия между жалостью к мертвым врагам веры и ненавистью к врагам живым. Каждому чувству свое место и время.
Молясь ночами о милости Божией к язычникам и еретикам, Бальтазар иногда будто сам переносился в ад. Комната, где он молился, исчезала, и он оказывался в пещерном мраке. Там, словно в черной смоле, увязли призрачные человеческие фигуры – души мертвецов. Бальтазар обнимал их, как родных братьев, прижимал к груди, чтобы передать им биение своего живого сердца и этим хоть немного развеять ужас их страшного одиночества.
Но иногда его любовь, жалость и милосердие истощались, как будто вытекала вода из треснувшего сосуда, и Бальтазар начинал ощущать страх адского пространства. Цепенящий страх, наползающий, засасывающий, от которого воля костенела и рассыпалась в пыль.
«А что, если мертвые вцепятся в меня и не отпустят? – приходила трусливая мысль; Бальтазар гнал ее прочь, но она металась, словно муха перед лицом. – Если они обхватят меня своими призрачными руками, вцепятся в мою душу, присосутся жадными губами, заключат в капкан объятий? И я не вырвусь… Тело мое останется как пустая оболочка там, наверху, а душа навеки застрянет здесь, внизу… Что мне тогда делать, как вырваться из ловушки?»
Бальтазар осматривался в кромешной тьме и не знал, куда идти, чтобы вернуться в привычный мир. А во тьме двигались тени, еще более черные, чем сама тьма. Какие-то чудовищные создания силуэтами сверхтьмы проплывали мимо. Многоногие зловещие сгустки тьмы вроде огромных пауков шевелились поодаль. Бальтазар затравленно озирался. Адская тьма полна опасностей. Кроме человеческих душ, в ней обитало что-то еще – чудовищное, невообразимое. И если Бог оставит Бальтазара без своей защиты, эти кошмарные тени-твари набросятся на него и сотворят с ним что-то запредельно жуткое, чего он и представить не может.
Дверь в свою комнату Бальтазар не запирал на замок – специально, чтобы Желле, если явится ночью с докладом, не стучал под дверью, а сразу входил внутрь и будил спящего.
Когда Желле явился к нему среди ночи, то нашел Бальтазара погруженным в молитву: застывшим на полу, сидя на коленях по-сарацински, с лицом, впечатанным в созерцательное забытье.
Желле окликнул Бальтазара, но тот не отозвался. Тогда он осторожно прикоснулся к Бальтазару. Тот остался неподвижен.
Пока Желле тряс Бальтазара, тот в своем инфернальном сне наяву видел, как из темноты к нему приближается бледное пятно человеческой фигуры. Тьма была полна непонятных предметов, за которыми фигура то и дело пряталась, подбираясь все ближе. Он рассмотрел ее бледную синюшно-серую кожу, поймал ледяное свечение глаз над приоткрытым, как у голодной рептилии, ртом.
